Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 15)

Я вежливо отказался. А через неделю он опять пишет и настойчиво предлагает другую мутную схему: я ищу ему клиентов, и мне капает процент с продаж, только надо зарегиться на ихнем сайте, регистрация же платная, но это сущие копейки по сравнению с огромными барышами, которые мне там светят. Я подумал-подумал и решил, что он не отстанет, если я его теперь же не отматерю от всей души. И отматерил.

И тогда он, наконец, отстал. Мошенник чёртов.

Пасынок весь в отчима, дядю Юру. Прямо яблоко от яблони. Упало недалеко. Или, может, и здесь смошенничал? Сын он дяде Юре, настоящий и природный, но на всякий случай не признался. Дядя Юра тоже не признался, за что сидел. Одна порода.

Впрочем, как бы там ни было – пошёл он в жопу, этот родственник.

Двоюродный племянник

Если правда есть переселение душ, и умерший человек может снова рождаться в этом мире в другом теле, то мой двоюродный племянник Вадик – это реинкарнировавшая прабабка, Анна Никодимовна. Только теперь, что называется, с яйцами. У Вадика вылитый прабабкин взгляд на вещи.

Ему пока всего четыре, и говорит он плоховато, но обзывать людей нехорошими словами уже научился. Юлька рассказывала, что первое слово у него было не «мама» или «папа», как водится у нормальных детей, а «говно». Думаю, так прабабка и высказалась бы по поводу своего перевоплощения.

Вадик называет мать «титей», отца «тютей», а тётку, то есть бабку – «баламошкой». Ему говорят, что так нельзя, а он ржёт. Или закатывает такой ор недорезанного поросёнка на весь дом, что даже соседи не выдерживают и приходят его успокаивать. Или же просто гадит всем назло – чаще в прямом, но также и в переносном смысле: например, бросает в кастрюлю борща свой носок или злонамеренно вырывает у кого-нибудь волосинки из носа.

А однажды он вызвал наряд ментов по отцову телефону. Отец же у Вадика мент, и у него там есть какой-то экстренный номер для вызова.

Юлька боится водить его в детскую поликлинику, так как он пихает в рот и глотает всё, что попадется под руку – проспиртованные ватки, всякие там таблетки, чьи-то анализы. Как-то сожрал деньги у врача. Мелочь, но всё равно пришлось отдавать.

Вадика отдали было в садик, но пришлось забрать обратно, потому что он там дрался, матерно оскорблял других детей и надевал им на головы их горшки. Воспитательницы сказали, что к нему или же надо приставлять отдельного воспитателя, или же вообще держать подальше от социума.

И это истинная правда. Вадика нельзя допускать даже в магазин: в минувшую пятницу, тётка жаловалась, опять орал дурниной, катаясь по полу в супермаркете на Советской, требуя купить ему надувной матрас, а на кассе вытащил из корзины впереди стоявшего дядьки чекушку водки, когда тот уж за неё заплатил. Еле отодрали с помощью охранника и чупа-чупса.

Страшно подумать, что будет дальше и какой из него выйдет член общества. Тут сразу вспоминается прабабка, которая не раз говорила, в каком неприличном органе она имеет это самое общество. Ну, в его случае, правда, будет, скорее, не в каком, а на каком. Однако от перестановки неприличных органов смысл не меняется. Поживём – сами всё увидим.

Двоюродный свояк

Про него можно было бы ничего не говорить, если бы он не был по воле жизненных обстоятельств мужем Юльки, моей двоюродной сестры. Его зовут Витя Сувалкин. Он – отец Вадика и оборотень в погонах.

Вообще, Сувалкин – не фамилия, а прозвище. Так-то он вроде бы Шмандин, но какая разница. Его жизнь и работа – сувать: ему суют, он суёт. Есть такая нелёгкая профессия – родину правоохранять.

Чтобы раз и навсегда отказаться от пагубного предубеждения, что «моя милиция меня бережёт», надо врага знать в лицо. И это лицо Вити, так уж вышло. Думаю, он и сам это знает, когда смотрит в зеркало. Наглое рыло в рыжих веснушках, красивая фуражка, капитанские звёздочки.

Витя учился в той же школе №2 в Рабочем посёлке, что и я, только на класс младше. Ходил, жевал сопли и был ничем не выдающимся, ничего не умел ни руками, ни головой. В общем, как и я. Но я по этой причине после политеха пошёл работать на ЕБПХ, а он после того же политеха – в армию и потом в ментовку. И масть у него попёрла.

Теперь он какой-то там начальничек в Октябрьском РОВД в Грязях. Стоит на страже. Шмонает ларьки, местных доходяг и несчастных, попавших в лапы его правосудия. Крышует притоны, злачные и призрачные места. Бьёт морды алкашам и митингующим против Путина.

На досуге любит послушать «Воровайки» и Шуру Каретного, порой всплакнёт отчего-то под Круга. Пьёт конфискованное пойло по ночам, когда не спится от дум или орёт Вадик. Иногда, по старой памяти, прошвырнётся в клуб «Угрюм-Бич», где он пять лет назад и повстречал Юльку.

Всем ясно, что она «залетела», а он, как человек чести, схваченный на месте преступления за те жабры, что у него в штанах, не смог соскочить с крючка и женился. С кем не бывает, менты тоже люди.

Почему Юлька из всех мудаков, жаждущих любви и бабьего места в «Угрюм-Биче», выбрала его, – я тоже начал догадываться. Есть такая вроде как программа у угрюмских девок, вживлённая в глубины подсознания, как древняя и исконная истина: из всех мужиков нужно выбрать самого худшего, чтобы сполна вкусить женскую долю и тем удостоиться царствия небесного, а иначе нехорошо; когда все мучаются, наслаждаться грех.

А мне остаётся лишь пожелать Юльке хлебать своё счастье дырявой ложкой и когда-нибудь всё-таки поумнеть: когда ложишься под мужика – не забудь надеть на него презерватив, если не собираешься варить ему борщи и рожать детей. Желательно, чтобы это произошло чуть раньше, чем наступит климакс. В общем, совет им да любовь.

Вот и всё. У Вити ещё есть брат, тоже мент. Мать работает главным бухгалтером где-то, отец – дальнобойщик. Но это тёткина и Юлькина родня, я с ними незнаком и слава Богу. Знаю только, что отец Вити в позапрошлом году сбил школьника насмерть на окружной. Дело замяли, так как экспертиза показала, что тот пацан, возвращавшийся из школы, был безбожно пьян, шёл посередь дороги и сам бросился под колёса. Тут и псу понятно, школьников, шляющихся по дорогам Угрюмска, полно, а папа у сынов, правоохраняющих родину, один-одинёшенек, потому и снисхождение.

В общем, жизнь убедительно показывает, что порой бывает полезно иметь у себя в родне хоть какого-нибудь оборотня в погонах. Поэтому, когда я случайно встречаю Витю на улице, то на всякий случай жму ему руку.

Сват и сватья

По тёткиной линии есть ещё родственники, о которых стоит кое-что рассказать. В моей семье их называли сват и сватья. Юлькины дед с бабкой – родители зятя, Толика. Да, те, что из Старых Соплей.

Когда я был маленьким, мой дед часто ездил к ним за деревенскими благами. И меня брал с собой. Сват подгонял деду мясо и молоко, а дед свату – водку и всякий ненужный хлам. Это называется «дружить домами».

Сват, дядя Гриша, всякий раз слегка трепал меня по голове, говоря: «молодец, смышлёный пацан», хотя я ничего не делал, просто стоял рядом с дедом. Дядю Гришу я не любил. У него были чёрные густые усы и щербатый рот, как у Бармалея, который, как известно, ворует маленьких детей.

А сватья, тётя Тася, мне всегда давала кружку парного молока, чтоб я рос. Это мне нравилось, я хотел расти. Я послушно пил и ставил кружку на стол, а затем снова прятался за деда.

От тёти Таси пахло мясными щами и навозом. Она ходила и зимой и летом в замызганной фуфайке и резиновых сапогах. Зимой под фуфайкой у неё был свитер с оленями, а летом – майка-алкоголичка и её сильное женское тело. Она вообще вся была похожа на мужика, кроме вот этого, что у неё так явственно выпирало летом из-под фуфайки.

Мой дед доставал бутылку водки, и они все втроём пили и здорово матерились. Даже тётя Тася. На каждое нормальное слово у них приходилось по три-четыре ненормальных. А я слушал и запоминал. И по приезду в город мне всегда было, что рассказать своим друзьям по песочнице.

Сват работал трактористом в колхозе «Ленинские заветы» в Старых Соплях, после же того, как колхоз окончательно развалился, гнал и продавал самогон. Говорят, от этого самогона потравилось уйма народу и сам сват. Он умер в начале 2000-х, не дожив до пенсии лет эдак десять.

Сватья жива до сих пор – ей теперь семьдесят, не меньше. Скотину она перестала водить, кормить нечем: корм дорогой, сено некому готовить, а луга вокруг Старых Соплей заросли бурьяном, в котором кишмя кишат стаи кровососущих тварей, способных сожрать корову за пару часов.

Когда Толик уехал от тётки насовсем, то и «дружба домами» сошла на нет сама собой. Родство это держалось на тётке с зятем. Они разошлись, и всё разошлось по этому шву.

Кроме Толика, в семье у них есть ещё дочь, зовут её Танька. И хоть она мне в мамки годилась, в детстве я был в неё втайне влюблён. Потому что она была красивая и угощала меня конфетами.

Потом эта Танька вышла замуж и уехала жить в соседний посёлок – Новые Сопли. Вроде бы работает там в соцзашите: ходит по местным бабкам – кому что принести, убрать, подмыть. Я уж её лет двадцать не видел, теперь, поди, она стала старая и некрасивая, да и забыла, кто я такой.

Пять лет назад, когда играли мою свадьбу, мне придумалось спьяну и их семью пригласить тоже. Но стрезву сразу передумалось. А вообще, если по правде, я просто побоялся их увидеть спустя столько лет. И бабку-сватью, которая матерится и пахнет навозом, и Толика, который бухает и одичал без тётки, как пёс, убежавший от хозяина в дремучий лес.