Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 9)

— Вы живёте один?

— Да.

— Были женаты?

— Нет.

— Есть кто-то, кому вы звоните, когда плохо?

— Нет.

— Это грустный ответ.

— Это короткий ответ.

— Работа. Вы анестезиолог.

— Да.

— Тяжело?

— Нет.

— Совсем не тяжело? — Она чуть наклонила голову. — Я работала с медиками. У вас профессия, где люди выгорают к тридцати пяти.

— Мне тридцать шесть.

— И?

Он подумал, как сказать это короче. Короче не выходило.

— Люди, с которыми я работаю, без меня чувствуют боль. Со мной не чувствуют. Я стою у головы и делаю так, чтобы человека не было там, где ему нельзя быть. Потом возвращаю. Это лучшая работа на свете.

Вера Аркадьевна не сразу ответила. Она отложила ручку — первый раз за двадцать минут.

— Вы сейчас сказали очень красиво.

— Я сказал точно.

Она взяла ручку обратно.

— Хорошо. Тогда следующий блок. — Она перевернула лист. — Он у нас называется «отпускание». Вопрос простой, и вы не торопитесь с ответом. Что вы хотите отпустить за эти четыре дня?

— Не знаю, как это делается.

— Это не делается. Это называется. Достаточно назвать.

— Тогда ничего.

— Так не бывает.

— Бывает.

Она посмотрела на него — теперь по-настоящему, без методички, две секунды, — и он выдержал этот взгляд ровно так, как выдерживал его весь вечер, и ничего в её лице не изменилось.

— Оставим формулировку открытой, — сказала она и поставила галочку на левом поле.

Галочек на листе было четыре. Он их видел вверх ногами.

— Можно вопрос? — сказал он.

— Конечно. Это, между прочим, хороший знак.

— Вы давно этим занимаетесь?

— Двадцать шесть лет в профессии. Ретритами — четыре года.

— А до этого?

— До этого всё подряд. Школы, интернаты, санатории, детские лагеря. Я начинала в системе, в самой её середине, и вспоминаю без нежности. — Она сказала это легко, как говорят то, что говорили много раз. — Мы там работали за две ставки и писали отчёты, которые никто не читал.

— Я одно лето работал в лагере.

— Вот видите. — Она кивнула. — Значит, вы знаете, что такое сменный режим.

— Знаю.

— Кем?

— Фельдшером.

— С детьми, значит.

— С детьми.

Она записала — он видел строчку сбоку и вверх ногами, — «опыт работы с детьми, лето», и подчеркнула. Потом повернула руку и посмотрела на часы: циферблат у неё был с внутренней стороны кисти.

Он подождал.

Она подняла голову только через несколько секунд, и в лице у неё было ровно то же, что и в начале: приветливая, гладкая, чужая внимательность. Она смотрела на него так, как смотрела на Лидию Карловну и как будет смотреть на всех остальных. Она видела перед собой мужчину тридцати шести лет, который плохо спит.

Всё сложилось удачнее, чем он рассчитывал.

— На сегодня достаточно, — сказала Вера Аркадьевна. — Я вам скажу честно, Тимур Рустамович: с вами будет интересно работать. Вы отвечаете коротко, но вы отвечаете. Половина группы будет говорить сорок минут и не скажет ничего.

— Хорошо.

— Домашнее задание. Перед сном три минуты просто сидеть. Не лежать, не думать, не считать. Сидеть.

— Хорошо.

— Давайте сейчас попробуем. Тридцать секунд. Я с вами.

Она выпрямилась, положила руки на колени и стала дышать — глубоко, ровно, четыре на четыре, как в плакате в коридоре. Тимур сидел прямо и смотрел в закрашенный радиатор. Он посчитал её вдохи, потому что считать было привычно; получилось семь. Дыхание у неё было хорошее, поставленное: женщина лет пятидесяти, осанка сохранная, лишнего веса нет. Когда она открыла глаза, он уже смотрел не на неё, а всё туда же.

— Ну вот, — сказала она. — Ничего страшного не произошло.

— Нет.

— И постарайтесь лечь до одиннадцати. Первая ночь всегда тяжёлая, и она задаёт остальные три.

— Постараюсь.

Она закрыла папку и завязала тесёмки. Тесёмки на папке были розовые, аптечные, из тех, что продаются метром.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

В коридоре было темнее, чем час назад: в гостиной уже погасили, и свет шёл только из холла. Он посмотрел на свои часы. Без пяти десять.

Оставалось два дела, и оба были несложные.

Он дошёл до холла. Там на стене висели часы — большие, с гирями, из бывшего пионерского быта, и они шли на четыре минуты вперёд против его собственных. Лестница на второй этаж была прямо под ними, широкая, с вытертой красной дорожкой.

Он не стал подниматься.

Слева от лестницы, за кухонной дверью, стена делала уступ, и в уступе был проход. От холла его не видно: надо стоять почти напротив. Тимур прошёл в него и пошёл дальше, не сбавляя шага. Свет он не искал. Проход был узкий, полтора плеча, с трубами по правой стене, и от труб шло тепло; пахло варёной крупой и мокрой тряпкой. Через шесть шагов пол поднимался на одну ступеньку, и он поднялся.