Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 11)

Он подумал, что надо сказать Нине Сергеевне утром. Не сейчас — она к одиннадцати уже ложилась, а разбудишь, всё равно ничего не сделает до света. Утром, за чаем, до того как встанут гости.

Он натянул мокрое обратно и пошёл на улицу.

Ветер стоял ровный, с озера, и в нём была вода — не капли, а вообще вода, взвесь. Лёша дошёл до бани, проверил, что печка закрыта и что вьюшка на месте; заглянул в ледник, там висел замок, и замок был его; обошёл башню и попинал крышку колодца, которую с лета собирался прибить.

У эллинга он остановился и посмотрел на воду. Разгонять начнёт часа в четыре, к семи будет прилично. «Заря-2» стояла у настила на двух концах, и носовой был отдан длинновато — днём это было правильно, а к утру нагонит, и катер начнёт тереться о шину скулой. Надо подтянуть.

Он вспомнил, что этого-то он и не сделал, и решил сделать сейчас, но сначала занёс фонарь и связку в корпус, потому что связку надо было повесить на место.

Днём этот в оранжевой куртке, Дрозд, поймал его два раза, пока таскали чемоданы.

Первый раз — на настиле: спросил, есть ли на острове место, где ловит. Лёша сказал, что нет. Тот не поверил и переспросил про камни. Лёша сказал, что на камнях тоже нет, потому что мачта на материке, а между мачтой и камнями остров.

Второй раз — минут через десять, когда Лёша вернулся за остальными сумками. Дрозд ждал его у лестницы, уже без камеры, и спросил нормально, по-делу: с какой стороны корпуса мачту видно.

— С юго-западного угла, — сказал Лёша. — Из шестого окно как раз туда.

— Из шестого. Второй этаж?

— Второй.

Дрозд посмотрел на корпус, посчитал окна пальцем и спросил, не шумно ли там.

— Гудит, — сказал Лёша. — Под шестым генераторная.

— Гудит. — Дрозд подумал секунды две. — Значит, тот, кто там живёт, захочет оттуда уехать.

— Может быть.

— Окей, — сказал Дрозд и понёс сумку сам, хотя Лёша говорил ему не таскать.

Лёша тогда решил, что тот шутит. Гостям почти всё, что он им говорил, казалось смешным.

Он вошёл в корпус с чёрного, через служебный, повесил связку на гвоздь в кабинете — Нина Сергеевна свет уже погасила и ушла, — и пошёл через холл, потому что от кабинета до наружной двери так короче.

Часы в холле показывали половину первого.

На верхней площадке второго этажа кто-то стоял.

Лампа там была одна и висела прямо над площадкой, поэтому свет шёл сверху и вниз, и снизу видно было только силуэт. Рост средний, скорее высокий. Тёмное и длинное — пальто, что ли. Стоял человек лицом к окну на площадке, и окно было приоткрыто на верхнюю щеколду.

Гурьев, значит, вышел покурить в окно.

Лёша не окликнул. После десяти в корпусе не разговаривают — это было главное правило, и его вешали в рамке в каждом коридоре, и гости его нарушали, а он нет. К тому же курить в окно на площадке было не запрещено, потому что запретить это Нина Сергеевна не додумалась.

Он вышел на улицу и придержал дверь, чтобы не била.

Ветер на крыльце взял сразу. Он спустился, обошёл вазоны и пошёл вниз, к воде, по бетонной лестнице, считая ступени по привычке — их было двадцать три, и двенадцатая просела.

Конец он подтянул за минуту: сбросил восьмёрку с кнехта, выбрал полметра, заложил обратно. Катер сел ближе, кранцы легли как надо. Потом он проверил, застёгнут ли тент на носу, и застёгивал две кнопки, которые расстегнулись.

От часов в холле прошло минут семь, может, восемь. Столько это и занимало всегда.

Когда он выпрямился, со стороны корпуса мигнуло.

Второй этаж, угловое окно с юго-западной стороны — то, где шестой. Один раз. Короткая белая вспышка, из тех, что бывают от телефона, когда снимают в темноте: свет ушёл наружу и осветил снизу верхнюю раму и мокрое стекло.

Больше не мигало.

Лёша постоял немного и посмотрел ещё, но окно было тёмное.

Значит, пронёс. Он так и думал, что этот пронесёт второй; они почти всегда проносят, и обычно в носке или в подкладке, а один раз, летом, мужик привёз запасной телефон в буханке хлеба. Люди платили большие деньги за то, чтобы у них отобрали связь, и потом всю смену ловили сеть в тех местах, где её нет.

Ловить тут было нечего. Из шестого окна мачту видно, но это ничего не значило: видно её и с воды, а сигнала на острове не было ни разу за два года, кроме одного вечера в июле, когда почему-то встало три деления и держалось двадцать минут.

Докладывать он не стал. Телефоны — не его хозяйство. Его хозяйство — солярка, катер, вода и свет, а конверты, расписки и кто чего пронёс — это Нины Сергеевны, и если ей нужно, пусть сама ходит по номерам и смотрит.

Он застегнул воротник и пошёл к флигелю.

Дождь по дороге переменился. Сначала стал реже, потом тяжелее, и на плече куртки уже не растекался, а лежал. Лёша посмотрел на свет фонаря над флигельной дверью и увидел в нём то, что и ожидал: летело белое, косо, и таяло на бетоне сразу.

Мокрый снег. Значит, к утру нагонит точно.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Тишина

Часов у неё не было.

Юля поняла это в номере, когда закрыла за собой дверь и по привычке потянулась к телефону, которого не было уже пять часов. На столе стоял графин. На стене висела рамка с распорядком. Ни цифр, ни стрелок, ни зарядки, ни маленького зелёного огонька — ничего, что показывает время.

Она села на кровать и подумала, что из всей программы это единственное, что действительно работает.

Номер был четвёртый. Она знала коридор наизусть, потому что прошла его дважды: сразу после того, как разнесли вещи, и потом ещё раз, перед сеансами, медленно, будто искала свою дверь.

Коридор шёл по одной стороне: все номера окнами на воду, все двери справа, если идти от лестницы. Напротив дверей была глухая стена. За ней, по схеме из бумаг, которые ей присылали, когда она бронировала всю группу, помещались бельевая, общая ванная и служебная лестница, выходившая между седьмым и восьмым.

Первый, второй, третий, четвёртый — её. Дальше пятый. Дальше коридор доходил до конца и поворачивал направо, и в самом углу, на повороте, был шестой: единственный номер с двумя окнами, одно на озеро, второе на юго-запад, на материк. За поворотом начинались седьмой, восьмой, девятый, десятый.

Ночью в коридоре горела одна лампа — над лестничной площадкой, между четвёртым и пятым. Свет от неё лежал полосой под дверью Юли и до пятого доставал, а дальше уже нет.

Половицы: у пятого одна скрипела, у шестого скрипели три подряд, широко, на весь коридор. У четвёртого не скрипело ничего. Юля проверила это два раза, переступая с носка на пятку, и запомнила.

В пятом жил Марк Валерьевич.

Это вышло случайно и в её пользу. При регистрации ему дали шестой, он услышал, что под ним генераторная, и сказал, что не будет спать в машинном отделении. Блогер согласился поменяться сразу, даже обрадовался, и они обменялись ключами прямо в холле, при всех, и Нина Сергеевна что-то поправила в журнале карандашом. За ужином это обсуждали ещё раз, потому что Марк Валерьевич любил рассказывать, как он всё устроил.

Теперь он спал в двух метрах от неё, за одной стеной.

Юля достала блокнот.

Блокнот был четвёртый. Первые три лежали дома, в коробке от зимних сапог, и в них была всякая ерунда: расписания, телефоны водителей, кто из партнёров с кем не разговаривает, кто пьёт, кто врёт про поездки. Она вела их два года и сама не знала, зачем ведёт, пока в марте не поняла, что уже почти всё знает и остаётся только спросить.

Она открыла на чистой странице и написала сверху: «М. В. — понедельник?»

Потом подумала и поставила рядом «нет».

Понедельник не годился. В понедельник он собирался говорить сам, при журналистке, при камере, и говорить он собирался то, что выбрал; в понедельник он будет уже не человеком, а выступлением. Спрашивать надо до. Лучше всего — в воскресенье, к вечеру, когда он третий день без кофе, без телефона и без людей, которые смотрят.

Она написала: «Вс., после ужина. Один. Не в холле».

Дальше пошёл список. Она писала его не первый раз — она писала его двенадцатый или пятнадцатый раз, за два года, в разных блокнотах, и он каждый раз выходил короче.

«1. Кто вызвал юриста.

2. Кто платил.

3. Отчёт. Чей.

4. Ты был там или тебе рассказали.

5. Кто ещё знал».

Она посмотрела на пятый пункт и добавила к нему: «спрашивать последним».

Потом — правила для себя, тоже старые, тоже переписанные много раз.

«Не перебивать.