Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 13)

Нина Сергеевна подошла к Вере Аркадьевне и наклонилась.

— Шестой не спускался.

Вера Аркадьевна ответила тоже тихо, но так, будто говорила с зала:

— Пусть спит. Это часть процесса.

— Девять двадцать.

— До десяти он имеет право.

— Правило одно, — сказала Нина Сергеевна. — Если гость не вышел к завтраку, идёт сотрудник. Не гость.

Вера Аркадьевна улыбнулась и вернулась к своей чашке. Нина Сергеевна пошла в кабинет за ключами.

Керосинку на кухне она зажгла в восемь. Генератор в дневном режиме не держал сразу и бойлер, и плиту, поэтому воду для посуды грели на керосине — так делали при санатории, так делали и теперь. Проходя, она подкрутила фитиль пониже. Пламя стало ровное и синее по краю.

Связка висела в кабинете на гвозде за дверцей шкафа: одиннадцать номерных, кухня, бельевая, ледник, эллинг, генераторная, старое крыло. Гостям ключи выдавали, но почти никто ими не пользовался. Двери здесь были старые, тугие, и люди привыкали просто прикрывать за собой.

Она поднялась по главной лестнице. На верхней ступеньке всегда скрипела правая половина; она наступила на левую, как наступала последние восемнадцать лет.

Коридор второго этажа был длинный и пустой. Дорожка, десять дверей по одной стороне, окна во двор напротив. Лампы горели через одну — дневной режим.

Она постучала в шестой. Подождала. Постучала ещё, громче, чем разрешали правила.

Под полом ровно гудел генератор. В шестом его слышали всегда, из-за этого Гурьев и потребовал переехать.

— Константин, — сказала она в дверь.

Никто не ответил.

Она вставила ключ и повернула. Ключ провернулся вхолостую: заперто не было. Она отметила и это.

Дверь открылась внутрь, тяжело, по ковру.

В номере было тепло и душно, как всегда в шестом. В шестом всегда стояло на два градуса больше, чем в остальных, потому что под ним работал генератор, и зимой сюда селили тех, кто мёрзнет. Шторы были задёрнуты не до конца, и в щель ложилась серая полоса — окно смотрело на юго-запад, на материк, единственное такое окно в корпусе. Окно было закрыто, и форточка закрыта тоже; она проверила глазами, не подходя.

На спинке стула висели джинсы и оранжевая куртка. На столе стояла кружка с чаем, недопитым на треть, стоял ключ от номера и лежала жвачка. Своё хозяйство — рюкзак, штативы, камеры — Дрозд держал внизу, у камина, и таскал наверх только куртку.

Костя Дрозд лежал на спине.

Одеяло было натянуто до груди и почти не смято. Руки поверх одеяла, вдоль тела. Голова прямо, чуть в сторону окна. Ноги под одеялом лежали ровно, и по одеялу это было видно.

Под головой у него подушки не было. Подушка лежала на полу у кровати, у самой ножки, углом вверх.

Крови не было нигде: ни на белье, ни на полу, ни на стене.

Нина Сергеевна стояла в двух шагах и смотрела на лицо. Она видела спящих тридцать лет — в четырёх санаториях и одном лагере, по восемьдесят человек за смену, и в тихий час обходила палаты сама, потому что нянечкам верить было нельзя. Лицо спящего она знала. Это было не оно.

За тридцать лет она видела мёртвых семь раз. Шесть раз это были старики, и каждый раз потом говорили «отошёл во сне», и каждый раз это было правдой. Один раз — мужчина сорока двух лет в Сестрорецке, сердце, между обедом и процедурами. Ни один из семи не лежал так ровно.

Она подошла и потрогала его руку выше кисти.

Рука была холодная.

Она подумала слово «задохнулся».

Потом подумала: не сам.

На тумбочке лежал лист бумаги, сложенный вдвое, белой стороной кверху. Ровно посередине, будто его положили и подровняли.

Она развернула его, не думая, что нельзя.

Печатный текст, крупно, сверху:

«М. В. Гурьеву»

И ниже, одной строкой:

«Ты помнишь август четырнадцатого?»

Больше на листе не было ничего. Ни подписи, ни числа, ни второй строки.

Нина Сергеевна прочитала два раза. При чём тут Гурьев, если лежит Дрозд.

Она сложила лист как был и положила туда, где он лежал.

Потом вышла и прикрыла за собой дверь.

В коридоре она постояла секунд десять, держась за ручку. Не потому, что ноги не держали. Ноги держали. Она стояла и раскладывала по порядку, что теперь будет.

Сначала надо сказать Вере Аркадьевне, потому что программу ведёт она и отвечает за гостей она. Потом надо будет вызывать катер, а катер сегодня не выйдет — Лёша с вечера говорил про ветер. Значит, будут звонить по спутниковому. Значит, приедут не сегодня.

А потом будет полиция, и будут бумаги, и в бумагах напишут, у кого была связка ключей.

Она пошла вниз.

На кухне она сначала погасила керосинку. Прикрутила фитиль до конца, подождала, пока уйдёт синий язычок, и сняла с неё кастрюлю с водой, потому что вода без огня всё равно ни к чему. Керосинку нельзя оставлять. Это первое, чему её научили в девяносто пятом году, и с тех пор она этого не обсуждала.

Дарья смотрела на неё от мойки.

— Стой здесь, — сказала Нина Сергеевна. — Никуда не ходи.

— Что?

— Стой здесь.

Она вышла в столовую и подошла к Вере Аркадьевне вплотную.

— Вера Аркадьевна. Дрозд умер.

Вера Аркадьевна поставила чашку. Она сделала это аккуратно, на блюдце, без звука, и это было единственное, что она успела сделать правильно.

— Что значит — умер?

— Значит умер. Он в постели. Он холодный.

— Вы уверены?

— Вера Аркадьевна, я работаю с девяносто пятого года.

— Может быть, ему плохо. Может быть, надо...

— Ему не плохо.

За столом стало тихо иначе, чем было до этого. Тишина по правилам была одна, а эта — другая.

Женя Соболь встала первой. Тимур Асланов положил ложку и спросил:

— Дверь была заперта?

— Нет.

— Вы его трогали?

— Руку.

Он кивнул и пошёл к лестнице, не торопясь и не отставая.