Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 14)

Дальше пошло так, как всегда идёт, когда одиннадцать человек узнают что-то одновременно. Вера Аркадьевна встала посередине столовой и сказала, что все остаются здесь, и после этого наверх пошли все.

В коридоре второго этажа стало людно. Женя Соболь дошла до самой двери, встала в проёме и стояла долго, не входя и не выходя, и смотрела так, как смотрят на работу, а не на человека. Лёша поднялся последним из служебной лестницы, посмотрел через её плечо один раз и отошёл к окну.

— Господи, — сказала Лидия Карловна и перекрестилась. Мелко, двумя движениями, как делают те, кто крестится редко и точно. — Господи помилуй. Ему двадцать восемь лет.

Она не стала подходить ближе и не стала спрашивать, отчего. Она спросила другое:

— Окно надо открыть или не надо?

— Не надо, — сказала Нина Сергеевна.

— В комнате очень тепло.

— Не надо ничего трогать, Лидия Карловна.

— Хорошо, — сказала Лидия Карловна и сложила руки.

Алиса Гурьева дошла до порога и остановилась. Она держалась за косяк и не входила. Ей никто не мешал войти. Она просто стояла и смотрела в комнату, а потом отвернулась и стала смотреть в коридор, в другую сторону.

Юля вошла.

Она обошла кровать по дуге, не задев ничего, и остановилась у тумбочки. Взяла лист. Развернула.

— «М. В. Гурьеву», — прочитала она вслух, ровно. — «Ты помнишь август четырнадцатого?»

Никто не спросил, что это значит.

Юля прочитала ещё раз, про себя, губами. Потом положила лист на тумбочку, развёрнутым, и достала из кармана блокнот.

Нина Сергеевна отметила, что она не побледнела. Все побледнели, а она нет.

— Уйдите все из комнаты, — сказала Вера Аркадьевна из коридора. — Пожалуйста. Давайте вниз. Внизу тепло, я всех прошу вниз.

Её не слушали. Дарья, которой велели стоять на кухне, стояла в конце коридора и держалась за стену.

— Я его вчера кормила, — сказала она. — Он два раза добавки просил.

Ей никто не ответил.

Нина Сергеевна пересчитала людей в коридоре. Это была привычка из лагеря: там детей считали после каждого купания, и она считала до конца жизни. Гурьева не было. Гурьев по утрам окунался в бухте и потом ещё стоял на воздухе, чтобы было видно, что он окунался.

Гурьев пришёл последним.

Он был в свитере и с полотенцем на шее, и волосы у него были мокрые: он окунался утром в бухте и рассказывал об этом два дня. Он шёл по коридору быстро, отодвинул рукой Женю Соболь и вошёл.

— Так, — сказал он. — Так.

Он посмотрел на кровать. Постоял. Провёл рукой по лицу сверху вниз, снял с шеи полотенце и держал его в руке.

— Он же вчера... — сказал Гурьев. — Он вчера за ужином ел больше всех.

Потом он увидел тумбочку.

Лист лежал развёрнутый, потому что Юля его не сложила. Гурьев наклонился к нему, не беря в руки, и прочитал. Читать было недолго: две строки.

Он выпрямился.

Лицо у него стало другое. Не бледное. Оно стало неподвижное и как будто чуть меньше, и полотенце в его руке перестало двигаться.

— Кто это положил, — сказал он.

Он сказал это не вопросом.

— Лист лежал, когда я вошла, — сказала Нина Сергеевна. — На тумбочке. Сложенный.

— Вы его читали.

— Читала.

— Кто ещё?

— Теперь все, — сказала Женя Соболь из дверей.

Гурьев посмотрел на неё, потом на Юлю, потом опять на бумагу.

— Закройте комнату, — сказал он. — Немедленно закройте комнату.

— Мне нужно его осмотреть, — сказал Тимур Асланов. Он стоял у стены, у платяного шкафа, и с той минуты, как вошёл, ничего не трогал. — Я схожу за сумкой и за аптечкой. До этого пусть никто ничего не берёт и не двигает. Ни подушку, ни бумагу, ни посуду.

— Ты врач? — спросил Гурьев.

— Я анестезиолог.

— Это врач?

— Это врач, — сказал Тимур Асланов и вышел.

Люди начали расходиться сами, без Веры Аркадьевны. Сначала Лидия Карловна взяла под руку Дарью и увела её к лестнице, потом ушла Алиса, потом Гурьев — он ушёл, ни на кого не глядя, и полотенце унёс в руке.

— Марк Валерьевич, — сказала Вера Аркадьевна ему в спину. — Нам надо поговорить. Всем.

Он не остановился и не ответил.

Юля дописала что-то в блокнот и вышла последней.

Нина Сергеевна вышла тоже. Она взялась за ручку и потянула дверь на себя, придержав её, чтобы не хлопнула.

Потом вставила ключ и заперла на два оборота. Замок в шестом ходил туго; она знала, что надо чуть подать дверь плечом, и подала.

Ключ от шестого она сняла со связки и положила в карман фартука.

Связку застегнула на поясе, как всегда.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Врач

Диктофон Женя включила в коридоре, шагов за десять до двери, и больше руку из сумки не вынимала.

Часы в холле, когда она поднималась во второй раз, показывали без десяти десять. Других часов в корпусе не было, кроме кухонных, и Женя за сутки успела возненавидеть это правило — не потому, что ей нужно было время, а потому, что без времени всё превращалось в «примерно».

Полчаса до этого прошли внизу и прошли глупо.

Вера Аркадьевна усадила всех в гостиной у камина и говорила про то, что сейчас важно быть вместе. Дарья Мороз плакала на кухне за закрытой дверью, ровно и без остановки, как течёт кран. Алиса Гурьева сидела в углу дивана, вытянув спину, и держала на коленях чашку, к которой не притронулась. Лидия Карловна сходила наверх за своими очками и вернулась в очках. Гурьев вышел на крыльцо в одном свитере и стоял там семь минут, и Женя видела через стекло, что он не курит и ничего не делает, просто стоит.

Потом Тимур Асланов спустился со своей сумкой, и все встали и пошли наверх второй раз, и Вера Аркадьевна опять сказала, что наверх не надо, и опять пошла со всеми.

Нина Сергеевна отперла шестой заново. Замок пришлось подавать плечом.

В номере было душно, как в поезде. Под полом гудело.

Тимур Асланов вошёл первым и поставил на стол две вещи: свою сумку, чёрную, с молнией во всю длину, и жёлтый пластмассовый ящик с аптечкой, который принесла Нина Сергеевна. Аптечка была казённая, с наклейкой «ФАП» и вписанной от руки датой поверки.

— Лучше бы всем выйти, — сказал он.

Гурьев не вышел.

После этого не вышел никто.