Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 7)

— В четырнадцатом году сюда линию тянуть хотели, — сказала Нина Сергеевна от буфета. — Не дотянули. Кабель до сих пор в эллинге лежит, на бухте.

— Мне нравится этот дом, — сказал Костя. — Тут всё лежит с четырнадцатого года.

Женя повернулась к Вере Аркадьевне.

— А вы раньше где работали, Вера Аркадьевна? До ретритов.

— В разных местах.

— Это самый короткий ответ за вечер.

— Это самый честный, — сказала Вера Аркадьевна. — Двадцать восемь лет в разных местах. Хотите список — приходите на сеанс.

Женя ей улыбнулась. Ей давали такие ответы примерно двести раз, и она знала, что они означают только одно: список есть.

Лёша Пятков заглянул в столовую, не входя, и сказал Нине Сергеевне через стол:

— Ветер к ночи развернёт на юго-запад. Утром будет валить.

— Сильно?

— Посмотрим утром.

Он ушёл. Никто, кроме Жени и Нины Сергеевны, на него не посмотрел.

К печёным яблокам Гурьев был уже полупьян. Это было видно не по речи — речь у него становилась только лучше, — а по тому, как он держал спину: он выпрямился и начал сидеть красиво.

Женя дождалась паузы.

— Марк Валерьевич, в сентябре вы сказали в интервью, что приехали сюда «перерождаться». Ваше слово. От чего конкретно перерождаться?

— Вы читали моё интервью?

— Я много чего читала. Вы это сказали, а потом перевели тему на холодную воду.

— Холодная вода — это хорошая тема.

— Это тема для людей, которым нечего сказать.

Стало тихо. Дарья остановилась в дверях кухни с полотенцем в руках.

Гурьев посмотрел на Женю через весь стол, и Женя увидела, что попала, и что он не обиделся, а обрадовался, потому что ему всю жизнь не хватало сопротивления, а тут дали.

Он встал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. В понедельник, перед тем как мы сядем в катер, я сделаю заявление.

— Марк, — сказала Алиса.

— Я сделаю заявление, — повторил он громче. — Здесь. В этой комнате. Всем, кто будет за столом. И потом Евгения Павловна может делать с ним что хочет, я даже буду рад.

— Какое заявление? — спросил Костя.

— В понедельник.

— Нет, ну так не бывает. Так нельзя. Вы или говорите, или не начинайте.

— Я скажу одну вещь, — сказал Гурьев, — которую я двенадцать лет не говорил.

Он поднял стакан, посмотрел в него, поставил обратно и сел. Спину он держал по-прежнему прямо.

— Всё, — сказал он. — Больше ничего. В понедельник.

Женя положила ложку и досчитала до трёх, прежде чем поднять голову. Она приехала за этой фразой. Она не думала, что услышит её в первый вечер, и не была к этому готова, и на секунду ей стало жарко под свитером.

— Двенадцать лет — это хороший срок, — сказала Лидия Карловна в тишину. — За двенадцать лет всё равно уже ничего нельзя доказать.

— Вот и посмотрим, — сказал Гурьев.

Алиса Гурьева смотрела в стол. Кожа у неё стала того же цвета, что салфетка под её рукой. Юля Пивоварова положила вилку на край тарелки и больше её не взяла — ни к яблокам, ни к чаю.

— Давайте вернёмся к столу, — сказала Вера Аркадьевна. — Здесь и сейчас у нас яблоки.

— Профессионально, — сказала Женя.

— Спасибо.

Дверь из холла открылась, и вошёл Асланов.

Он был распарен, красный, с мокрыми волосами, в свитере на голое тело, и от него в холодную столовую пошёл банный запах — берёзовый и мыльный.

— Простите, — сказал он. — Я не думал, что там так быстро топится.

— Двадцать пять минут девятого, — сказала Нина Сергеевна.

Через открытую на кухню дверь были видны вторые часы в доме. Они показывали двадцать пять минут девятого.

— Я всё пропустил?

— Вы пропустили рыбу, — сказала Лидия Карловна. — Рыба была хорошая.

— Дарья, разогрей, — сказала Нина Сергеевна.

Асланов сел на пустой стул между Юлей и Лидией Карловной, извинился ещё раз, поблагодарил Дарью, когда та принесла тарелку, и взял вилку в левую руку.

Нина Сергеевна, проходя за его спиной, молча переставила ему нож и вилку.

— Спасибо, — сказал он.

— У меня в классе всегда было двое или трое, — сказала Лидия Карловна. — Их в моё время переучивали, и получалось, что они и правой не умеют, и левой уже нельзя. Одна девочка писала снизу вверх, представляете? Тетрадь боком, и снизу вверх.

— Мне повезло, — сказал Асланов. — Меня не переучивали.

— В медицине это, наверно, неудобно.

— Это неудобно только с ножницами.

Он ел быстро и молча, и Женя перестала на него смотреть, потому что за столом было интереснее.

Гурьев начал рассказывать про холодную воду. Костя стал спрашивать Лидию Карловну, сколько ей платили за классное руководство в восемьдесят девятом году, и Лидия Карловна отвечала подробно и с цифрами, а потом сказала, что зато в девяносто первом ей выдали зарплату сгущёнкой, четырнадцать банок.

— Я бы на вас подписался, — сказал Костя.

— Я знаю, что такое донат, — сказала Лидия Карловна. — Мне племянник объяснял. Это когда тебе дают деньги за то, что ты живёшь.

— Примерно.

— Раньше это называлось иначе.

— Как?

— Никак. Раньше этого не было.

Дарья убирала тарелки, обходя стол по большому кругу, чтобы ни за кем не проходить слишком близко. Когда Гурьев засмеялся громко, она остановилась и подождала, пока он закончит.

Свет мигнул. Два раза, коротко, и выровнялся.

— Это Лёша щиток трогает, — сказала Нина Сергеевна. — Не пугайтесь.