Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 5)

— И на кухне, — сказала Нина Сергеевна.

Она вошла с подносом, на котором стояли восемь стаканов в подстаканниках и заварочный чайник, поставила поднос на стол у окна и осталась стоять у двери.

— И на кухне, — согласилась Вера Аркадьевна. — Но на кухне вам делать нечего.

— То есть, — сказал Костя, — если мне надо будет узнать, сколько времени, я должен встать, пройти коридор, спуститься по лестнице, дойти до холла, посмотреть на часы и вернуться.

— Да.

— И к этому моменту я уже забуду, зачем спрашивал.

— Да, — сказала Вера Аркадьевна. — Именно.

Алиса посчитала про себя. От номера четыре до лестницы — двенадцать-четырнадцать шагов, она мерила по дороге вниз. Потом двадцать две ступени, она их тоже посчитала, потому что считала ступени всю жизнь.

— А если я захочу купаться в шесть утра? — спросил Марк.

— Купайтесь, — сказала Вера Аркадьевна. — Только молча.

— Вода четыре градуса, — сказала Нина Сергеевна от двери. — И камни в северной части скользкие, там наледь с прошлой недели. Если пойдёте — идите не один.

— Я всегда один.

— Я вас предупредила.

— И последнее. Старое крыло закрыто.

Она сделала полшага в сторону и показала рукой в глубину гостиной. В дальней стене, за пианино, была вторая дверь: двустворчатая, застеклённая матовым стеклом в мелкий переплёт, и на её ручках висела цепь с амбарным замком. За стеклом ничего не было видно, кроме темноты.

— Там переход, — сказала Нина Сергеевна от двери. — Дальше водолечебница и старый корпус.

— Перекрытия в аварийном состоянии, — сказала Вера Аркадьевна. — Это не запрет из программы, это запрет из техники безопасности. Пол в двух местах провален, и там нет света. Туда нельзя никому, включая меня.

— А там интересно? — спросил Костя.

— Там сыро, — сказала Нина Сергеевна.

Все посмотрели на дверь, потому что люди смотрят туда, куда показывают. Потом перестали.

Тимур Асланов пришёл последним и сидел в кресле ближе всех к этой двери. Он посмотрел на цепь вместе со всеми, а потом посмотрел на неё второй раз, когда речь шла уже про чай, и повернулся обратно.

Нина Сергеевна разлила чай. Он пах мятой и чем-то ещё, сладковатым, что Алиса не опознала.

Лидия Карловна перевернула страницу и попросила повторить часы тишины.

— С двадцати двух до десяти, — сказала Вера Аркадьевна.

— А зарядку делать можно?

— Можно.

— Я делаю с музыкой. Музыки не будет, я поняла. Тогда я буду считать вслух. — Лидия Карловна подумала. — Нет. Про себя.

— До десяти утра — про себя, — сказала Вера Аркадьевна.

Алиса смотрела на её руки. Руки были моложе лица и совершенно спокойные: за час Вера Аркадьевна ни разу не поправила волосы, не тронула кардиган, не сцепила и не расцепила пальцы. Так стоят люди, которые давно знают, куда девать руки, потому что им за это платят.

— Теперь имена, — сказала Вера Аркадьевна. — Я знаю их по списку, но список — это не люди. Слева от меня.

Она пошла по кругу. Лидия Карловна сказала, что одиннадцать лет на пенсии и что копила четыре года, и сказала это с удовольствием. Женя Соболь сказала «Женя» и больше ничего. Юля назвалась и уточнила, что она с Марком Валерьевичем по работе. Костя сказал: «Дрозд, это фамилия». Марк говорил дольше всех и рассказал про холодную воду. Алиса сказала своё имя и что она бывшая балерина, и Вера Аркадьевна сказала: «Почему бывшая?» — и Алиса ответила: «Потому что», и Вера Аркадьевна не стала настаивать, и это было единственное умное, что она сделала за вечер.

Потом дошло до последнего.

— Асланов, — сказал он. — Тимур Рустамович. Анестезиолог.

— Тимур Рустамович, — повторила Вера Аркадьевна.

Она смотрела на него секунды четыре или пять — дольше, чем на остальных, но не намного, — и лицо у неё было такое, как у человека, который держит в руке ключ и не помнит, от какой двери. Потом она чуть подняла брови и отпустила.

— Очень хорошо, — сказала она. — Значит, если что, у нас есть врач.

— Есть, — сказал он.

— Отдыхающий врач, — сказал Марк. — Худший вид.

Засмеялись. Тимур Асланов улыбнулся тоже, вежливо и коротко, и взял свой стакан.

— Расписание сеансов, — сказала Вера Аркадьевна. — Сегодня успею только одного. Начнём в двадцать один ноль-ноль. Тимур Рустамович, вы не против?

— Нет.

— Кабинет в конце коридора, — сказала она. — Я покажу.

Алиса посчитала таблетки в кармане, не вынимая руки. Их было три.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Ужин

Стол был длинный, на двенадцать человек, и их посадили за него всех вместе, хотя можно было накрыть на два.

Столешница новая, светлая, ещё пахнущая лаком. Стулья старые, венские, тёмные, и на спинке того, что достался Жене, белой краской по трафарету стояло «Инв. 41». Над столом висела одна лампа на длинном шнуре, с жестяным абажуром, опущенная низко. Она давала круг света метра в два. Всё, что было дальше, — буфет, вторая печь, дверь на кухню, — стояло в темноте и угадывалось по очертаниям. Лица над столом освещались сверху, и от этого у всех были тени под глазами и провалы над верхней губой.

За окнами было черно. Озеро было слышно. Не плеск и не шум — низкий ровный гул, который то усиливался, то на несколько секунд пропадал совсем; в эти секунды слышно было, как в буфете дрожит стекло.

Женя села так, чтобы стол был у неё слева, а лампа не била в глаза. По правую руку — Юля Пивоварова, по левую — Лидия Карловна. Оттуда доставало до Гурьева, который сидел в торце, и не надо было поворачивать голову.

Стул между Юлей и Лидией Карловной стоял пустой, с приборами.

— Асланов в бане, — сказала Нина Сергеевна, входя с хлебом. — Просил не ждать.

— Русский человек, — сказал Гурьев. — Первым делом баня.

— Он не русский, — сказала Лидия Карловна. — Он же Рустамович.

— Лидия Карловна, — сказал Костя, — вы прекрасны.

Дарья Мороз внесла суп в супнице и стала разливать по кругу. Ей было лет тридцать, руки красные, фартук завязан дважды. Она разливала аккуратно и слишком медленно, потому что боялась пролить, и от этого пролила — Гурьеву на скатерть, немного.

— Простите, — сказала она. — Простите, Марк Валентинович.

— Валерьевич.

— Простите.

— Ничего. Суп из чего?

— Из корневых. Сельдерей, пастернак, морковь. И тмин.

— Соли нет, — сказал Гурьев, попробовав.

— Соль по программе ограничена, — сказала Вера Аркадьевна.

— Соль, кофе, разговоры. Что ещё?

— Сахар, — сказала Дарья и ушла на кухню быстрее, чем нужно.

Гурьев поставил на стол бутылку.