Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 4)

— В коридоре будет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Правила

В камине горело плохо.

Дрова были не сырые, а отсыревшие — разница есть, и Алиса её знала по даче, где сорок лет никто не следил за поленницей. Такие дрова сначала шипят, потом чернеют с одного бока, потом начинают гореть с середины и дают много дыма и мало тепла. Лёша принёс газету, скрутил из неё жгут, сунул под решётку, и стало веселее, но тянуть камин всё равно тянул плохо: при каждом порыве ветра снаружи дым выходил в комнату и стелился на уровне колен.

Гостиная была собрана из разных комнат. Два кресла с деревянными подлокотниками, обитые серым, — новые. Диван у стены — старый, с провалом справа. Ещё три кресла глубокие, продавленные, разной высоты. Стол у окна, накрытый вязаной салфеткой. В углу пианино с закрытой крышкой, и на крышке — стеклянная ваза без воды и без цветов. Ковёр большой, с прожжённым пятном у самого камина, размером с ладонь.

Окна были чёрные с половины пятого. Одно стекло заклеено по кромке скотчем.

Алиса села в самое дальнее кресло, третье от камина, спиной к пианино. Оттуда она видела всех и никому не мешала. Двадцать лет её ставили во второй линии слева, и она до сих пор автоматически находила в любом помещении место, где её взгляд доставал до каждого, а чужой взгляд соскальзывал.

Марк сел ближе к огню, в новое кресло. Не рядом с ней. Двадцать лет назад она бы посчитала, где он сел и почему. Теперь она просто отметила это, как отмечают температуру воды рукой, не собираясь входить.

В левом кармане кардигана лежал пенал на семь дней, семь отделений с щёлкающими крышками. Вечерние — три: две круглые и одна половинка. Половинку она разламывала сама, в первый день недели, на все семь дней сразу, чтобы не заниматься этим по вечерам на глазах у людей. Она нащупала отделение с сегодняшним днём и не стала открывать. Их надо было принять после ужина. Ужин в семь. Значит, около девяти.

Часов в кармане у неё не было. Часы она сняла в поезде и оставила в чемодане, потому что в письме от организаторов было написано, что часы не понадобятся, а она привыкла делать то, что написано.

Стопа болела с середины катера — левая, там, где в две тысячи девятом собирали третью плюсневую. Колени в холоде вели себя прилично, а вот стопа отзывалась на любую перемену давления лучше всякого барометра. Алиса поставила её на ребро подошвы и подержала так. Это не помогало, но было привычно, как привычно трогать языком зуб, который всё равно уже не болит.

Марк рассказывал Лидии Карловне, что купается круглый год, и что в ноябре главное — не задерживаться в воде дольше девяноста секунд. Лидия Карловна ужасалась в нужных местах. Алиса слышала этот рассказ примерно двести раз и знала, что после девяноста секунд будет про сердце, а потом про то, как он в феврале нырял в Финском заливе.

— Все здесь? — спросила Вера Аркадьевна.

Она стояла у камина, не садясь. Серый кардиган, серые брюки, седая стрижка волосок к волоску. Осанка была лучше, чем у Алисы, и Алиса это признала без обиды: Вера Аркадьевна держала спину не потому, что её этому учили, а потому что решила так держать.

— Восемь, — сказала Лидия Карловна. — Я пересчитала.

— Тогда начнём.

Она заговорила, и Алиса поняла всё про неё в первые полторы минуты.

Голос был тёплый и ровный, с небольшими паузами в правильных местах, и на каждую фразу приходилась одна короткая улыбка — не в конце, а чуть раньше конца. Она смотрела по очереди в глаза каждому, по три-четыре секунды, и обходила круг слева направо, ни разу не сбившись. Всё было хорошо, всё было сделано мастерски, и в этом не было ни одного грамма участия.

Алиса знала эту улыбку изнутри. Она сама держала такую двадцать лет: на поклонах, на встречах со зрителями, в зале у станка, когда стопа болела так, что темнело в глазах, и балетмейстер говорил «ещё восемь», и надо было улыбнуться и сделать восемь. Улыбка не врёт про то, что тебе хорошо. Она врёт про то, что тебе есть до кого-то дело.

— Программа простая, — говорила Вера Аркадьевна. — Она построена на одном правиле, всё остальное — подробности. Правило называется «часы тишины». С двадцати двух до десяти утра в доме не разговаривают.

— Совсем? — спросила Лидия Карловна.

— Совсем. Не шёпотом. Не через дверь. Если вам что-то нужно ночью — жестом или запиской, но лучше ничем.

Лидия Карловна достала из сумки блокнот на пружине и записала. Алиса видела, что она пишет крупно и подчёркивает.

— Двенадцать часов, — сказала Женя Соболь. — Половина суток.

— Половина суток, — согласилась Вера Аркадьевна. — Первую ночь почти все не спят. Это нормально. На третью ночь люди начинают спать так, как не спали двадцать лет.

— А если пожар? — спросил Костя Дрозд.

Он сидел на подлокотнике дивана, потому что все места были заняты, и качал ногой.

— При пожаре кричите, — сказала Вера Аркадьевна.

— Ага. То есть правила отменяются, когда становится по-настоящему.

— Правила и существуют для того, чтобы было понятно, когда стало по-настоящему.

Это была хорошая фраза, и Алиса заметила, что Вера Аркадьевна произнесла её без всякого усилия, как произносят вещи, сказанные до этого триста раз.

— А телефон у вас есть? — спросил Костя. — Не наш. Ваш. Настоящий.

— В кабинете администратора есть спутниковый, — сказала Нина Сергеевна из-за двери. Она стояла в коридоре и, значит, слушала. — Один. Для экстренного.

— А экстренное — это что?

— Это когда я решу, что экстренное.

— Дальше. Индивидуальные сеансы. С каждым по сорок минут, один раз в день, кабинет в конце коридора первого этажа. Расписание я объявлю в конце. Пропускать можно, но тогда пропускайте до конца, а не через день.

— А что мы там делаем? — спросил Костя.

— Разговариваем.

— И всё?

— И всё. Вам покажется, что этого мало, до примерно двадцатой минуты.

— Вера Аркадьевна, — сказал Марк, — вопрос по существу.

Он сидел, откинувшись, и держал стакан с водой на подлокотнике.

— Что я получу к понедельнику? В пунктах. Я привык понимать, за что заплатил.

— Вы получите четыре ночи без телефона и четыре разговора.

— Это не результат, это описание.

— Марк Валерьевич, это единственное, что я могу пообещать честно. Всё остальное будет зависеть от вас.

— Пришлите мне программу по пунктам. Завтра утром.

— У меня нет распечатки.

— Напишите от руки. Я не шучу.

— Хорошо, — сказала Вера Аркадьевна и улыбнулась чуть раньше конца фразы. — Напишу от руки.

Марк был доволен. Он всегда был доволен, когда получал «хорошо» на счёт «три». Алиса посмотрела на его руку на подлокотнике, на широкое обручальное кольцо, которое он не снимал, и стала слушать дальше.

— Третье. Кофе в доме нет.

— Как — нет, — сказал Костя.

— Нет. Ни молотого, ни растворимого, ни в капсулах. Не спрятан — его просто нет. Есть травяной сбор, есть чёрный чай на завтрак, некрепкий.

— Я пью шесть чашек в день.

— Значит, послезавтра у вас будет болеть голова, а в понедельник вы будете чувствовать себя лучше, чем в четверг.

— Или я убью кого-нибудь из вас за банку.

— Это часто говорят на первом вечере, — сказала Вера Аркадьевна.

Лидия Карловна засмеялась и записала.

— Четвёртое, и это важно. Часов в номерах нет. Их не забыли снять, их сняли специально. Время здесь вам не понадобится.

Алиса опустила руку в карман и нащупала пенал.

— Совсем нет? — спросила она.

Это была её первая фраза за вечер, и Вера Аркадьевна повернулась к ней всем корпусом, показывая внимание.

— Совсем. Единственные часы — в холле, у стойки. Если очень нужно, спуститесь и посмотрите.