Сергей Коновалов – Правило тишины (страница 2)

— Говорят.

Он улыбнулся ей вежливо и коротко и больше ничего не сказал.

Остров возник не сразу и не оттуда, откуда Юля ждала. Сначала это была просто более плотная мгла слева, потом в мгле проступила чёрная гребёнка сосен, потом — камни. Валуны лежали вдоль северного берега длинной грядой, серые, гладкие, размером с автомобиль, и волна разбивалась о них без всякого усилия.

Юля смотрела на камни, пока они не ушли за корму.

Она не знала, какой из них тот. В деле было написано «в районе каменной гряды», и это всё, что там было написано.

— Ух ты, — сказал Костя. — Вот это декорация.

Катер повернул, и открылась бухта.

Корпус стоял на невысоком скальном лбу, метрах в тридцати от воды: два этажа, жёлтый, с белыми колоннами и с фронтоном, как у сельского дома культуры. Перед ним — бетонная лестница, вазоны без цветов, флагшток без флага. Слева у воды — деревянный эллинг, справе на отшибе — кирпичная водонапорная башня и низкое здание с трубой. Позади всего — сосны, и всё это было облито мокрым ноябрьским светом, от которого жёлтый казался серым.

На фронтоне были буквы. Новые, металлические, отдельно поставленные: **ТИШИНА**.

И под ними, чуть выше и левее, там, где старую надпись сбили и закрасили, в косом свете проступали тени других букв. Их было четыре.

— «Заря», — прочитала Лидия Карловна. — Смотрите, как интересно. Не сумели вывести.

— Санаторий тут был, — сказал Лёша от штурвала. — Потом лагерь детский. Потом закрыли.

— Давно закрыли?

— В пятнадцатом.

Юля почувствовала, что на неё смотрят, и повернула голову.

Тимур Асланов сидел спиной к движению и, значит, лицом к ней; и он смотрел не на неё, а поверх её плеча, в стекло, на жёлтый корпус с колоннами. Лицо у него было совершенно спокойное. Ровно такое же, как на причале.

Потом он опустил глаза и стал застёгивать куртку, хотя они уже почти пришли.

Катер стукнул бортом о шину, привязанную к сваям. Лёша спрыгнул на настил с концом в руке.

— Приехали, — сказал он. — Осторожно, доска вторая шатается.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Регистрация

В холле пахло краской и холодным камнем.

Женя остановилась у дверей и за первые полминуты разложила помещение по частям, как раскладывала любое новое помещение. Потолок высокий, метров пять. По карнизу — лепнина: виноградные листья и какие-то ленты, закрашенные белым столько раз, что виноград оплыл и стал похож на мыло. Пол — плитка в шашку, местами новая, светлее старой. На левой стене светлый прямоугольник, метра два на полтора. Там что-то висело двадцать лет, и это что-то было большое.

Ремонт кончился примерно на середине. В углах свежая краска не сходилась со старой, а внизу, под новым слоем, шла ровная горизонтальная линия — след масляной панели, какие красят в больницах и школах на высоту детской руки.

Холод здесь был не воздушный, а каменный. Он шёл от плитки через подошвы.

— Куртки можно не снимать, — сказала женщина за стойкой. — Топим с шести.

Стойка администратора стояла справа от лестницы: тёмная, полированная, старая, с новой лампой на струбцине. Над стойкой висели часы — круглые, белые, с чёрными стрелками, из тех, что вешают в коридорах учреждений. Они показывали шестнадцать сорок две и тикали так, что было слышно от входа.

Женщине за стойкой было около шестидесяти. Серая жилетка поверх водолазки, прямая спина, руки всё время чем-то заняты.

— Нина Сергеевна, — сказала она. — Администратор. Подходим по одному. Торопиться некуда, обратно всё равно только в понедельник.

На стойке перед ней лежали: коробка из-под бумаги для принтера, стопка плотных коричневых конвертов, флакон с поролоновой пробкой и толстый журнал в клеёнчатой обложке. Конверты были без окон, и на каждом стоял номер, написанный маркером: от одного до десяти.

Порядок был такой. Гость подходил и называл фамилию. Нина Сергеевна находила его в журнале, брала конверт с нужным номером и ставила его на стойку углом к гостю. Гость сам выключал телефон и сам опускал его внутрь. Нина Сергеевна проводила по клапану мокрым поролоном и прижимала ладонью — коротко, сильно, как штемпелем. Потом поворачивала конверт и подавала ручку.

— Подпись поперёк склейки, — говорила она каждому. — И в журнале, в третьей графе.

Женя видела, как это делают с бюллетенями на участках. Там тоже подписывают поперёк.

Первой пошла Лидия Карловна. Она достала телефон в чехле из искусственной кожи, с потёртым по краю стеклом, и посмотрела на него с сожалением.

— Он старый, — сказала она. — Ему всё равно.

— Всем всё равно, — сказала Нина Сергеевна.

— Нет, — сказала Лидия Карловна. — Не всем.

Она нажала кнопку, подождала, пока экран погаснет, и опустила телефон в конверт номер семь так осторожно, будто он мог разбиться от падения на сантиметр.

Гурьев сдал два.

— Вот, — сказал он громко, чтобы услышали все, кто был в холле. — Оба. Рабочий и человеческий. Проверьте карманы, если хотите, я не обижусь.

— Не хочу, — сказала Нина Сергеевна. — Оба в один конверт.

Алиса Гурьева подошла после мужа, положила телефон, подписала и ушла к окну, не сказав ничего. Юля Пивоварова сдала свой и сразу достала из сумки блокнот и карандаш, как человек, который меняет один инструмент на другой. Женя это отметила.

Потом подошла Женя.

— Соболь, — сказала она. — Евгения Павловна.

Телефон был выключен ещё на катере. Она положила его в конверт номер три, провела языком по нижней губе, потому что курить хотелось четвёртый час, и подписалась поперёк склейки.

— Цель приезда — «отдых», — прочитала Нина Сергеевна по журналу.

— Отдых.

— Хорошее место для отдыха. Тихое.

— Мне говорили.

— Нина Сергеевна, — сказала Лидия Карловна из-за её плеча, — простите, а что там висело?

Она показала на светлый прямоугольник на левой стене.

— Доска, — сказала Нина Сергеевна, не поворачиваясь и не поднимая головы от журнала. — Расписание отрядов. Кто в столовую, кто на линейку, кто в медпункт.

— Вы и при лагере тут были?

— И при санатории, и при лагере. Потом закрыли, потом открыли.

— И вы всё это время?

— Я тут с восьмого года, — сказала Нина Сергеевна. — С перерывом.

Она перевернула страницу и придавила её ладонью, потому что бумага в клеёнчатом журнале не хотела лежать.

Телефон ей был не нужен. Диктофон лежал в подкладке сумки, во внутреннем шве, который она распустила и зашила заново ещё в городе. Он был размером с зажигалку, чёрный, без единой светящейся точки. На свежих батарейках и на новой карте он писал двадцать два часа подряд, если его не трогать, и Женя его не трогала с середины пути.

Она застегнула сумку и отошла к колонне, откуда были видны и стойка, и входная дверь.

Гурьев работал холл. Другого слова у Жени не было. Он обошёл всех за четыре минуты и каждому сказал по две фразы, и после этих двух фраз каждый выпрямлялся. Лидии Карловне он сказал что-то про её чемодан, и она засмеялась и стала рассказывать, где его купила. Дарье, которая шла с кухни с пустым подносом, он сказал: «Кормить-то будете?» — и Дарья кивнула и пошла быстрее. Лёше он сказал: «Тяжёлое — синий, там книги», и Лёша молча взял синий. Юле он не сказал ничего, потому что Юля была на месте.

Жене он тоже ничего не сказал, и это было первое, что ей в нём понравилось.

Скандал начался на Дрозде.

— Так, — сказал он, подходя к стойке и не вынимая рук из карманов. — Давайте по-человечески. Один день. Я сдаю его завтра утром, в любое время, вы сами придёте и заберёте.

— Конверт номер восемь, — сказала Нина Сергеевна.

— Нина Сергеевна. Родная. У меня два миллиона человек, которые в эту секунду думают, что я утонул.