Сергей Кольгазе – Аудит репутации. Тракт (Том 2) (страница 2)

Она подошла почти вплотную. Он чувствовал её запах — мыло, которым они все мылись в ручье, железо от ножа, просто тёплое дыхание живого человека.

— Ты ничего не чувствуешь, да? — спросила Кая. — Сейчас. Когда Лира кричала. Когда я злюсь. Ты просто... отмечаешь факты.

Лексий молчал.

— Я не знаю, как это — жить так, — продолжала Кая. — Но я знаю, что ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. Значит, там, внутри, — она ткнула пальцем ему в грудь, — есть что-то, что важнее чувств.

— И что же?

— Память. Ты помнишь, что они важны. Ты помнишь, что их нужно защищать. Это не чувство, но это... выбор.

Лексий посмотрел на неё. Пустота в его глазах была абсолютной, но Кая выдерживала этот взгляд, не отворачиваясь.

— Иди спать, — наконец сказала она. — Завтра будет длинный день.

Она вышла.

Лексий остался один. Кристаллы горели ровно, холодно, бездушно. Он опустил глаза в бумаги.

Лексий перечитал список три раза. Семь имён. Каллиграфический почерк, уверенные линии, никаких помарок — это писал человек, привыкший к перу, к документам, к власти. Официальный документ. Приказ? Договор? Список награждённых? Или предателей?

А рядом — приписка. Дрожащие буквы, кривые строки, чернила другого цвета, другого времени. Кто-то добавил это позже, много позже, когда понял, что случилось. "Мы думали, что сможем влиять изнутри. Мы ошибались. Если ты читаешь это, дитя крови... прости нас. Или убей. Нам уже всё равно."

Лексий сидел неподвижно. Кристаллы горели ровно, отбрасывая на стены длинные тени от стеллажей. В убежище было тихо — Кая ушла спать, Дорн возился где-то в дальних тоннелях, проверяя новые ходы, Лира... Лира сейчас наверху, пьёт дешёвое пиво в грязной таверне, слушает пьяные разговоры стражников, собирает информацию для дела, которое может стоить ей жизни.

А он сидит здесь и смотрит на семь имён.

Лексий провёл пальцем по первому. Арен Сребролюбов. Имя ничего не говорило. Он перевернул лист, надеясь найти продолжение, но оборот был пуст. Тогда он отложил список и взял следующий документ из стопки.

Это было письмо. Настоящее письмо, не отчёт, не счёт, не протокол. Бумага пожелтела так сильно, что края крошились, и Лексий касался её с предельной осторожностью, будто держал в руках не лист, а чью-то жизнь.

"Брату моему, Арену Сребролюбову, в день летнего солнцестояния."

Лексий вчитался.

"Пишу тебе тайно, через человека, которому доверяю больше, чем себе. Не спрашивай имени — если письмо перехватят, ты не сможешь выдать того, кого не знаешь. Я видел их. Говорил с ними. Они называют себя Советом Стабильности, но за этим названием — пустота. Я не чувствую в них жизни, Арен. Они говорят правильные слова — порядок, мир, процветание, — но глаза у них мёртвые. Как у рыб на прилавке.

Они предлагают сделку. Наш род получит место в новой системе. Высший ранг, неприкосновенность, доступ ко всем благам. Взамен мы должны отдать архивы Державы и... забыть. Забыть старые законы, старые клятвы, старые долги. Начать всё с чистого листа, но лист этот будут писать они.

Я сказал, что подумаю. Мне нужно было уйти живым, чтобы написать тебе. Но думать здесь не о чем. Я откажусь. Я не торгую правдой.

Но я боюсь не за себя. Я боюсь, что найдутся другие. Те, кто устал бороться. Те, кто поверит в их посулы. Те, кто решит, что лучше быть богатым в клетке, чем свободным под дождём.

Если такие найдутся — пусть запомнят: клетка остаётся клеткой, даже если прутья позолочены. А золото с этих прутьев кормит тех, кто строит клетки.

Береги семью. Я скоро вернусь. Если не вернусь через месяц — значит, не смог. И тогда ты знаешь, что делать."

Подписи не было. Только дата — триста двенадцать лет назад, и знак, который Лексий узнал сразу: две скрещённые сабли над волной. Герб его рода.

Он перечитал письмо дважды, потом отложил и закрыл глаза.

В голове выстраивалась картина. Триста лет назад, когда система только создавалась, когда SoCap был идеей, а не реальностью, к его предкам пришли люди с предложением. "Совет Стабильности" — те, кого сейчас называют Кузнецами Судеб. Они строили новый мир. И хотели, чтобы род Хранящих вошёл в этот мир на правах элиты.

Предок отказался. И, судя по всему, не вернулся.

Но письмо говорило о другом страхе — о тех, кто согласится. Кто устал, кто поверил, кто позарился на позолоченные прутья.

Лексий открыл глаза и снова посмотрел на список. Семь имён.

Он взял третий документ. Четвёртый. Пятый.

К утру, когда кристаллы начали тускнеть (у них был свой цикл, Дорн вычислил — восемь часов яркого света, потом четыре часа сумерек, потом снова разгораются), Лексий знал достаточно.

Семь имён из списка — это семь человек из рода Хранящих, которые в разное время, разными путями, по разным причинам согласились сотрудничать с новой системой. Кто-то ушёл открыто, получив высокие посты в гильдиях. Кто-то остался в тени, работая информатором. Кто-то просто молчал и делал вид, что ничего не происходит, пока своих убивали.

Последний документ в этой стопке был самым страшным. Дневник, вернее, его обрывки. Человек по имени Игнатий — судя по записям, один из семи, тот самый, который написал покаянную приписку на полях списка.

Он прожил долгую жизнь. Высокий SoCap, дом в столице, семья, уважение. И каждый день, каждую ночь, каждый час — страх. Страх, что его раскроют. Страх, что свои придут мстить. Страх, что чужие перестанут нуждаться в его услугах и просто сотрут. Он пил. Он не спал. Он ненавидел себя.

Последняя запись обрывалась на полуслове:

"Сегодня видел во сне отца. Он стоял на пороге дома и молчал. Просто смотрел. Я хотел объяснить, хотел сказать, что я не предавал, что я хотел как лучше, что я думал — изнутри можно изменить... Но он молчал. И в этом молчании было всё. Я проснулся с криком. Жена сказала, что так больше нельзя. Что я убью себя. Я думаю, она права. Но я слишком трус, чтобы даже это сделать правильно. Может быть, завтра. Или послезавтра. Или никогда. Или всегда. Я не знаю, кто ты, читающий эти строки. Если ты из наших — убей меня. Если ты чужой — зачем ты вообще здесь? Оставь меня в покое. Все оставьте. Я хочу только..."

Дальше шли чёрные разводы — то ли чернила пролились, то ли рука дрогнула в последний момент.

Лексий сидел над этими страницами, и впервые за долгое время внутри него что-то шевельнулось. Не чувство — слишком громкое слово. Скорее, понимание. Тень понимания.

Эти люди были не просто предателями. Они были сломленными людьми, которые совершили ошибку и не нашли сил её исправить. Кто-то из них, как Игнатий, мучился до конца дней. Кто-то, наверное, спал спокойно — такие тоже были, из списка трое не оставили после себя ничего, кроме сухих отчётов о выполненной работе.

Но главное — они были. Они существовали. Их потомки, возможно, до сих пор живы. И у этих потомков, скорее всего, высокие рейтинги, места в гильдиях, доступ к информации, к власти, к Сердцу.

Лексий посмотрел на свою руку, на кольцо, тускло блеснувшее в угасающем свете кристаллов. Он носит кровь предателей. И кровь тех, кто отказался предавать. И кровь того, кто просто молчал и увёл семью, надеясь, что его не тронут.

Он — сумма всех этих выборов.

Вопрос только в том, какой выбор сделает он сам.

Шорох за спиной заставил его обернуться. В проходе стояла Кая. Она смотрела на разложенные документы, на бледное лицо Лексия, на его руки, сжимающие край стола.

— Ты так и не ложился, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Нет.

— Нашёл что-то?

Лексий помолчал. Потом кивнул.

— Нашёл.

Кая подошла ближе, села на корточки рядом с ним, чтобы видеть его глаза. В сумеречном свете кристаллов её лицо казалось вырезанным из камня — резкие скулы, твёрдый подбородок, глубокие тени под глазами. Она тоже не спала. Она вообще мало спала в последнее время — всё проверяла выходы, тренировалась с ножом, следила за новичками в Посёлке.

— Рассказывай, — коротко приказала она.

И Лексий рассказал. Коротко, сухо, без эмоций — он вообще теперь всё рассказывал без эмоций. О письме предка. О списке семи. О дневнике Игнатия. О том, что предатели были не где-то там, в системе, а внутри рода. И что их потомки, возможно, до сих пор живы и влиятельны.

Кая слушала молча. Когда он закончил, она долго смотрела в стену, потом перевела взгляд на него.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Мы идём в столицу не просто за ответами. Мы идём охотиться на свою же кровь.

— Не охотиться, — поправил Лексий. — Понять. Увидеть. Решить.

— Решить что? Убивать их или миловать?

— Решить, кто мы такие.

Кая усмехнулась — горько, безрадостно.

— Я знаю, кто я такая. Я хранительница. Моя семья погибла за это. Вся. До последнего человека. А ты говоришь мне, что в твоей семье были те, кто выжил, потому что продался. И ты хочешь их понять?

— Я хочу знать, — спокойно ответил Лексий. — Прежде чем судить, я хочу знать, почему они это сделали. Что им обещали. Чего они боялись. И видят ли их дети, внуки, правнуки ту же ложь, что видели мы, или они искренне верят, что система — это хорошо.

— А если верят?

— Тогда они враги. Честные враги. С ними хотя бы можно говорить.