Сергей Клочков – Маги Лихолетья (страница 9)

– Это… это уже в меня чем-то пальнули. Насквозь. Чем – не спрашивай. Куртку я выбросил уже, если что.

– Транклюкатором, – невесело хмыкнул Константин. – За этой метиной через весь парк метров на семьдесят кружки на деревьях, словно побелкой кто нарисовал. Прямо, как по линеечке проведено, по стволам и по веткам. Все деревья, которые этой хренью задело, уже мертвые, и трава тоже засохла полосой. И да, в усадьбе правда лужи, бурые какие-то, мыльные, с запашком тяжелым. Ну, значит, в лужах свитера там, штаны, ботинки и… порошок серый такой, как зола вот размокшая бывает. А ты мне говоришь, это люди были…

Костя с сожалением посмотрел на опустевший сосуд, и я достал из холодильника початую бутылку водки.

– Вот так и сопьюсь я с тобой, – криво и очень невесело усмехнулся друг. – Наливай, черт с ним… да, значит. Трупы тоже были. Два. Один нам товарищ знакомый, проходил по ориентировкам, опознали. Рецидивист, дважды судимый, вышел три года назад, родни никакой, что характерно. Ему руку начисто оторвало, нашли вдалеке, летела она до самого универсама. Наш судмед осмотрел дядю и одних только переломов насчитал больше десятка – ребра, грудина, а позвоночник – так вообще в кашу. Второй труп непонятный вообще. Ни документов, ни ориентировок, вообще ничего абсолютно – внешне чуть на араба смахивает, но… не уверен. Скорее всего, иностранец, но опять же…

– Селим Каор, – подсказал я.

Костя помолчал, вздохнул.

– Да… об этом чуть позже. Слышал, скажем так, я это имя краем уха. Ну, там все еще хуже. Мало того, что весь переломан, так еще и внутренние органы… как бы это… ну, короче, сварились они. Вкрутую. И ведь чертовщина с ним какая-то – на вскрытии пар до потолка повалил, покойник сутки остывать не хотел, дымился даже в холодильнике. В отдельный морг везти пришлось, чтоб санитары не болтали. И еще один живой, почти целый. Толку, правда, ноль, не говорит, ни на что не реагирует. В больницу пока определили, кормят через трубочку. Глядит совой, башкой трясет, и с места не двигается. Доктор мне сказал, что у него от ушей только одна видимость осталась, а все остальное на дорожку вылетело вместе с улитками и перепонками. И с мозгом там что-то не то, они пока разбираются, что именно. Не свидетель, короче, но тоже наш клиент – судим по наркоте, да эпизод с изнасилованием был, но не доказанный. И тоже ровно три года как вышел, и опять же досрочно. Да, родных тоже никого, квартиры нет, нигде не работал. На второй запрос нам ясно намекнули не лезть и ничего больше не спрашивать, а дело передать майору одному, мол, скоро приедет со следственной группой. Начальник аж вспотел с того звонка, в струнку вытянулся и да-да, мол, конечно, прям щас и передадим, очень ждем вашего сотрудника, рады стараться. И… он приехал три дня назад, этот майор с какими-то непонятными типами. Ты знаешь, Слав, я человек не суеверный, ни в Бога, ни в черта, но тут реально не по себе стало, как этого майора увидел. Короче, вот. Здоровый дядя лет за пятьдесят, морда широкая, плоская, что окорок, и такая же пятнистая, в розовину. Взгляд поганый, как у дохлой рыбы. Смотрел он на меня минуту, – видишь ли, наш начальник меня в помощники определил для почетного гостя, – смотрел, смотрел… и явственно от него мертвечиной повеяло. Не запах, нет, а что-то такое, что и слов не подберу. Но кивнул он, согласился, и, короче, поехал я с ним на место происшествия. Его люди тут же по кустам разошлись, копались, копались, все обнюхали, все кирпичи перевернули, палку какую-то железную нашли, и дальше искать. А майор, словно между делом, поинтересовался, не находил ли кто тут череп, что, мол, важная это улика, а если находил, то немедленно чтоб ему передали. А я вижу, что люди этого майора ни разу и не оперативники, не эксперты – они именно одну какую-то штуку искали, следы затаптывали, доски вертели – ну, не делается так при работе. И майор этот взгляд мой заметил, и сразу же начальнику позвонил. И все, гуляй, Костя, далеко, не лезь, мы тут сами разберемся. Я, правда, не ушел, но им пофиг, просто меня перестали замечать. В общем, ходили они по этому парку, по городу, даже по лесу, искали дня два без отдыху. Потом майор тело этого… Каора забрал. Тоже при мне было, в морге. Он-то его по имени и назвал, вроде как узнал. Глаза закрыл, что-то пошептал, и они его в шикарный гроб упаковали, увезли. И ни документов нам не оставили, ничего, ни отчетов каких – все с собой забрали до последней бумажки, до последнего файла, в том числе и то, что мы нарыли. С компов все вытерли подчистую. Начальник нас собрал, премию пообещал размером с оклад, поблагодарил, и сразу намекнул, чтоб языком не трепали, иначе на любого найдется служебное несоответствие. Так в отделе и сказали – ни-че-го не было, товарищи, почудилось вам, расходимся. Деревья погибшие в парке муниципалитет срочно все спилил и вывез, полосу той травы тоже бодро перекопали под клумбы, и экскаватор то, что от флигеля осталось, вот прямо сейчас доламывает. В общем, такие дела. И еще, Слав… ты только того, не подумай, что я крышей протёк, и глюки у меня. Мы с Михаил Васильичем, судмедом нашим, это вдвоем видели, если что, но я никому… короче, не рассказывал еще.

Костя слегка вздрогнул, опустил глаза и снова начал крутить стакан в ладонях. Я заметил, что спиртное почти не подействовало на друга, хотя выпил он уже прилично. И Сетерис, спрятав экоскет, помрачнела и задумалась – было видно, что не понравился ей рассказ капитана.

– В общем, Слав… Васильич утром мне и позвонил. Сказал, приезжай, мол, санитаров я в морг не пустил, не надо им видеть, а сам посмотришь на эти дела, и решим вместе, как дальше. Я приезжаю… ну, в тот морг, где Каора этого держали. Васильич белый, как простыня, курит сидит на пороге. Увидел меня, кивнул – пошли. Во второй раз, мол, один не зайду, ну его на хрен. И… вот… короче, жесть. Все покойники, что в холодильнике, что на столах, все улыбаются. Да не слегка так, а всерьез, как, мать его, в Голливуде. Зубы, десны наружу. У некоторых и глаза открылись. А Васильич сказал, что ночной сторож пожаловался на шум в трубах. Мол, вентили закрывать надо лучше, а то всю ночь краны урчали и хрюкали. Мы сторожа домой отправили, помещение закрыли. Начальству, по идее, нужно цидульку писать… а что писать, в уме не приложу. Нам же сказано, не было ничего, забыли. Их же… в смысле, покойников… тоже и выдавать надо будет, родня там, прочее. А они… лыбятся. И смотрят.

Костю начало крупно трясти, он тихонько зашипел сквозь сжатые зубы.

– Что мне делать, Слав? Я… такие сны теперь снятся, ночи боюсь, угла темного. Морг мы закрыли, и Васильич уехал. Вот просто заявление шлепнул и, не дожидаясь оформления, уехал к родным в Томск.

– Ты правда ничего делать не делай, – тихо произнесла Сетерис. – не говори никак. Просто совсем ничего не спрашивай и начальникам тоже. Уехать надо. Вот. Лучше далеко. Тебя тот человек плохой видел, он очень плохой.

– Да… да. Наш сказал, что если отпуск кому, то без проблем. А со всем этим пускай сами разбираются. Да, так и сделаю. И еще, Слав… насчет Андреича, – Костя горько усмехнулся. – Ты, наверно, и не знаешь. Был я у него дома месяц назад. По делу, скажем так. Какой-то архаровец из его социального слоя сторожу на рынке голову проломил и куда-то несколько курток заныкал. Андреича я знаю, не его работа точно, но служба, сам понимаешь, нужно было поспрашивать. Так вот. Дома у него все стены в картинах, пейзажи, и крутые, надо сказать – в основном речки, леса, рассветы. А на столе краски, карандаши там, объедки – все в кучу. Я спрашиваю, где, мол, натырил, а Андреич, бухой правда, с такой гордостью кивает – краски честно купил, а картины сам писал. Художником он был, Слав. Без шуток. Не учился нигде, сам, вот так, красками да карандашиками, от души, ну. А вот чего человек опустился, того не знаю… хотя опустился ли? Такое впечатление, что он своей жизнью доволен был, и ничего ему сверх того не надо.

– Сильная душа… – тихо прошептала Сетерис. – Поэтому убили. И других двух. Одинокие, без дома. Родных нет. Искать не будут. Я следом шла, ждала ударить. Я слабая. Поймали. Убийцы.

– И ты, Славик, их завалил… – Костя качнул головой.

– Это еще неизвестно, – возразил я. – Если ты думаешь, что я сам что-то понимаю, или, там, умею, то, дружище, скажу честно, что я нихрена не умею и нихрена не понимаю. Все, что знал, рассказал.

– В нем силы нет, – подтвердила Сетерис. – Но Слава их да, завалил.

– Понял. Ну, значит, я этого и не слышал никогда. Игрушку свою не теряй больше, чревато. Все, друг, бывай. Пойду в отпуск внеочередной, раз начальство доброе. Семью увезу подальше на время, в Азов кореш давно звал. Заодно и море там, хоть посмотрю, какое оно. Уеду, ей-богу. Просто… страшно. Не могу больше. Алкашка, сволочь, нихрена не спасает. Ты береги себя. Свяжемся.

Костя ушел, оставив пустую бутылку, легкий коньячный дух и тяжелое настроение. Я тупо смотрел на закрывшуюся дверь и никак не мог справиться с противной, скользкой тоской, невероятно паскудным предчувствием. Приуныла и Сетерис.

– Серые не придут, не спасут, – с явной горечью сказала она. – Они меня, наверно, предательство.