Сергей Клочков – Маги Лихолетья (страница 5)
–
– Ничего себе… – я поставил поднос и внимательно уставился на бутылку. Ничего не понимаю, и чем дальше, тем хуже. В голове проскочила идиотская мысль: «без поллитры не разобраться, а тут четвертушка только». – Я, конечно, это… м-да… такое пьешь?
– Не знаю, – девушка, тем не менее, уверенно подхватила рюмку, не морщась, выпила, и, на секунду закрыв глаза, немного вздрогнула. – А, помню. Это как наш
Яичница, впрочем, исчезла с поразительной быстротой. Тарелка была начисто вытерта кусочком хлеба, и Сетерис, посыпав сахаром нарезанный помидор, с видимым удовольствием его съела, запив чаем.
– Спасибо. Хорошо. Я устала, сильно совсем. Разреши, ночь сплю здесь, завтра уйду, если повезет. Надо уходить сейчас, я не могу, слабая, болит нога, очень. Я устала. Можно спать здесь?
И, не дождавшись ответа, Сетерис просто выключилась прямо в кресле, уронив голову на грудь и выпустив из пальцев пустую кружку. Ну, что ж, сегодня «расскажи себя» явно не состоится. Осторожно подобрав с пола плед, я укутал гостью, которая так и не проснулась, и отнес ее на диван. Девушка тихонько вздохнула, и приобняв подушку, размеренно засопела.
Да, ребята. Интересные дела творятся.
Каким же ветром занесло тебя сюда, подруга? Явно не местным… Волосы спутанные, пшеничного оттенка, тонкое, светлое лицо, глаза крупные, и нечастого такого цвета – светло-серые с зеленоватым отливом. Прибалтика? Не, не похоже. Может, Скандинавия? Акцент вроде бы чуть смахивает на шведский, имя опять же – Сетерис. Но, насколько студентом помню наших шведок по обмену – крупные, крепкие такие девы были, с плечами. А здесь и телосложение тоньше будет, и рост меньше, на себе из парка тащил, и не сказать, чтоб запыхался. С другой стороны, ну что, скажите на милость, делать туристке или студентке из северных стран в нашем задрипанном городе, да еще и ночью, одной, в такой компании? Нет, на экстремальный отдых с тяжелыми квестами никак не тянет. Судя по запаху подвальной затхлости от курточки, всерьез немытым волосам и некоторой чумазости – не из гостиницы дева явно. И крепко не в себе она, похоже. Колдуны какие-то, глерпы, мать их, серые…
– Ну да, не в себе. Как же, – тихо, чтоб не разбудить гостью, вздохнул я и потянулся к водке. – Черепа стонут, стенка сама на улицу вылетела. И от людей одни лужи на полу. И Андреич мне, конечно, тоже померещился…
Это воспоминание прострелило горьким холодком. Память, скотина такая, услужливо преподнесла и кровавый таз, и черную, дымящуюся струю, и затихающий хрип человека, только что вскрывшего себе глотку. И вон, уже не чудится, а натурально лежит в прихожей пакет с чем-то круглым, что я сам притащил из парка. Катается по спине холодок от едва слышного скрипа, потрескивает пластиковый пакет, словно шевелится, а на вешалке куртка висит с аккуратной круглой дырой навылет, в которую, при желании, уже можно волейбольный мяч просунуть. Нагрудный карман даже выкрошился, вместе с теми тремя сотнями, что я так и не донес своему «поставщику».
И какое же нехорошее ощущение там, где сегодня второй раз полыхнуло болью, на этом пятнышке за височной костью, которое я никогда не видел, но слишком исправно чувствовал. Сверлит. До сих пор царапается невидимая наждачка по кости, отчего слезится глаз и чуть пульсирует в такт сердцу, словно ссадина там или гнойник какой. Не проходит, дрянь. И не было такого раньше – да, вламывала мне мигрень по-взрослому, сознание уплывало, но потом ведь ничего, проходило все без следа уже через два-три часа после приступа. А тут странно… и вот этого только еще не хватало до полного счастья. Из правой ноздри пробилась теплая капля, и в горле стало солоно после того, как я услышал отчетливый песочный хруст в виске. Подхватив бумажной салфеткой первые красные потеки, я потащился в ванную, под холодный кран.
Вода принесла некоторое облегчение, и я долго стоял неподвижно, наблюдая, как розовые ленты, завиваясь, убегают в сток раковины. Кровь шла не сильно, не струйкой, а так, отдельными, частыми каплями, но что-то уж очень долго, и, ко всему прочему, звук льющейся воды вдруг стал неприятным, а вокруг лампочки повис издевательский радужный кружок. Нет… просто быть такого не может. Ну что за черт?..
И вот она – жилка. Она, трижды проклятущая. Крошечный молоточек начал в такт сердцу отстукивать пока еще тихий, едва ощутимый, но уже зловещий ритм. В общем, вылезай, дядя, опять приехали. От досады и злости даже выступили слезы… вот только разныться мне сейчас не хватало. Второй раз за сутки. Второй. А ведь думал уже, что целый месяц без приключений впереди… и щекотной жутью от мысли, что вдруг оно сейчас чаще будет, или вообще постоянно? Вдруг?
И такая же слабая, как пульсация жилки, но подленькая и трусливая мысль о подарочном «Зауэре» в сейфе. Шикарный немецкий карабин с ореховой ложей и серебряной чеканкой, в штучном, понимаешь, исполнении. Подарок от одного очень большого дяди, которому я сделал африканского льва. Ох, тяжелая тогда была работа, из болота тащить, но не бегемота. Шкуру-то едва не загубили охотнички, в таком состоянии пришла, что хотелось просто обнять и плакать – постарался егерь-африканец. Мало того, что снял неправильно и прорезал в трех местах, так еще и подгноил, хорошо, что слегка, иначе я бы и не взялся. Собственно, все московские мастера отказались, и правильно, в общем, сделали. Я взялся, но без гарантий. И не столько даже за деньги, хотя деньги дядя платил капитальные, сколько из интереса к искусству. Лев был при жизни шикарен. Гигант с великолепной гривой, редкостный зверь, вожак прайда. Я, хоть и по профессии не особо чувствителен, пожалел хищника – шедевр природы он был, как ни крути. К жизни, конечно, его уже никак не вернешь, но и пропасть совсем, в черви и моль, такому зверю непозволительно. Адова работка тогда подвалила… конопатился я со шкурой и черепом долго, сутками, старательно подчищая, реставрируя, штопая, наращивая. Спас. Не знаю, чудом наверно, но вожак вышел как живой, с суровым оскалом, словно застыв в коротком, злом движении. Гордость моя, лучшая, пожалуй, работа за всю жизнь. Ездили на льва смотреть и знакомые братки охотника, потом депутаты какие-то, и даже, по особому приглашению, таксидермисты иностранные. До сих пор фотка стоит на полочке, как диплом. И еще подарили мне этот карабин. Лично охотник вручил и благодарил долго. Разрешение на гладкоствол было уже у меня, и сейф оружейный, но от охотничьих дел я отошел, старенькую ижевку продал и не вспоминал о ней. Так я, собственно, дяде тому и сказал, что бумажек на нарезное нет, не делал. А этому только позвонить оказалось достаточно, и все привезли почти сразу. И документы, и разрешение. Ну, и денег дали, хорошо так дали, конечно. С моими сбережениями как раз на квартиру хватило, в провинции, да, но зато свою. А тот африканский охотник намекнул, что не за одного льва такую денежку мне отвалил, и скоро еще трофеев подвезет. Объяснил так с дружеской улыбкой, что это контракт у меня теперь, и надо бы постараться, чтоб остальное получалось не хуже. Но не сложилось мне с африканскими зверями поработать. Всего через полгода сожгли охотника заживо другие, чужие дяди заодно с замком подмосковным и всеми трофеями заграничных охот. И мой лев там сгорел… жаль, конечно. Фотка осталась на память и карабин калибра 243 win по буржуйской системе, да коробок десять патронов импортных. Не выдержу ведь, если часто. Не пришлось бы кардинальную свинцовую таблетку принимать, раз ничего больше не помогает.
А пока на диван, и свет выключить, и мокрое полотенце, и тазик поближе, будь он неладен. Да, и в зубы что-нибудь такое, чтоб вцепиться и сжать покрепче. Подушка подойдет. Все, теперь точно началось.
Под тошный писк в ушах и в белесом зареве пришел первый удар. Кость словно треснула на десяток осколков и начала медленно продавливаться внутрь головы, перемалывая мозг. Не сдержавшись, я все-таки глухо зарычал. Бедные соседи… достал я вас уже, наверно. Второй удар, на этот раз медленный и неумолимый, как гидравлический пресс, начал гнуть к полу, от нарастающего вала боли помутилось и начало блуждать сознание.
И…
Все вдруг кончилось. Боль начала уходить стремительно, не задерживаясь в суставах руки и корнях зубов, и меньше, чем через пять минут исчезла, оставив после себя прохладную пустоту и ощущение легкого прикосновения пальцев на висках.
– Сетерис?
– Да, проснулась, ты лежишь. Вижу, больно, помогла. Ранен подумала, но раны не вижу. Голова болит сильно, поняла.
– Как… ты это сделала?
– Простая вещь, не сложно совсем. Это… для умирающих воинов в бою. Покалеченных волшебной раной, кому больно, и тем, кого спасти нельзя. Дед научил, грязная магия, но очень хорошая, не страдать, милосердие, но нельзя часто – большой вред. Немного подожди. Еще не все, волна боли не погашена. Утихнет скоро, терпи сейчас.
– Уже. Спасибо. Спасибо тебе… даже слов не найду.