Сергей Кэн – Хроники Архитектора Каменный код (страница 6)

Хозяйка, миссис Гловер, оказалась дородной, румяной женщиной лет шестидесяти, с лучистыми, как изюминки, глазами и неизменной фарфоровой чашкой с чаем в руках, словно это был неотъемлемый атрибут её личности, вроде третьей руки.

— А, наши русские гости! — встретила она их на пороге, пахнущем лавандой, воском для мебели и свежей выпечкой. — Я уже начала волноваться, думала, вы в наших дебрях заплутали. Дорогу нашли? Да, наши проселки бывают хитрыми, с характером, прямо как некоторые из моих постояльцев, — она подмигнула, и её круглое лицо расплылось в доброй улыбке. — Заходите, заходите, проходите в тепло. Я вам сейчас чайку свежего налью, и пирожки только из печи, с яблоками. Вы же промёрзли, наверное, в этой сырости!

Пока они расселялись по своим номерам с низкими, покатыми потолками, дубовыми балками и скрипучими половицами, Катя не переставала восхищаться видом из окна, распахнутого настежь, несмотря на вечернюю прохладу. Из комнаты открывалась широкая панорама на те самые тёмные, волнообразные холмы, где, по её непоколебимому убеждению, находились заветные камни силы, описанные Софьей де Богарне.

— Макс, мы должны сегодня же пойти в тот паб! — не унималась она, лихорадочно распаковывая чемодан и разбрасывая вещи по-старинному, тяжёлому дубовому комоду с потёртой столешницей. — Там наверняка есть старожилы, местные мудрецы, которые могут что-то знать о семье, о поместье! Может, чьи-то предки там работали! Это же бесценные свидетельства!

— Сначала душ, потом ужин, и хотя бы час без этого дневника, — устало ответил Максим, падая на массивную кровать с балдахином, которая жалобно заскрипела под его весом, принимая его, как объятия усталого путника. — Я уже готов съесть того самого «зелёного человека» с вывески, лишь бы он был жареным, с картошкой и под хорошим соусом. И да, душ. Я пропах этим дождём и страхом сбиться с пути.

Паб «Зелёный человек» оказался именно таким, каким его описывали в путеводителях для искателей «настоящей, нетуристической Англии» — низкое, приземистое здание под тёмной, слегка просевшей соломенной крышей, стены из потемневшего от времени и непогоды грубого камня. Из кривой, закопчённой трубы вился тонкий, сладковатый дымок, а из полуоткрытой дубовой двери, украшенной коваными петлями в виде причудливых растений, доносились приглушённые голоса, звон бокалов и меланхоличная, задумчивая мелодия народной скрипки. Казалось, он не был построен, а вырос тут из земли сам по себе, как один из тех древних, молчаливых холмов, и просто приобрёл дверь и окна для удобства редких посетителей.

Внутри пахло историей, и не книжной, а выстраданной: старым деревом, пропитанным столетиями табачного дыма и пролитого эля, воском для полов, жареным луком, подгоревшим мясом и ещё чем-то неуловимым — запахом многих поколений, их разговоров, ссор, радостей и печалей. Несколько местных жителей, с лицами, словно вырезанными из того же песчаника, что и стены паба, неспешно, с расстановкой беседовали у массивной стойки из тёмного дуба, полированного до блеска тысячами локтей. В углу, в огромном камине, шириной в полстены, потрескивали и шипели толстенные поленья, отбрасывая на стены, увешанные медными кружками, старыми фотографиями и потемневшими от времени гравюрами, причудливые, пляшущие тени, которые оживали и рассказывали свои безмолвные истории.

— О, гости! — бармен, дородный мужчина с роскошными седыми усами, похожими на заснеженные альпийские вершины, бросил на них доброжелательный, оценивающий взгляд. — Из далёких краёв, если я не ошибаюсь? Россия? Добро пожаловать в «Зелёного человека»! Что для вас, леди и джентльмены? Наше местное тёмное — гордость графства, или может быть что-то покрепче, согревающее душу?

Пока Максим заказывал порцию фиш-энд-чипс для Кати, а для себя бекон с яйцами и в придачу к этому два самых тёмных эля, он украдкой, почти рефлекторно, достал телефон и начал листать рабочую почту. Старый, как мир, жест: погрузить лицо в холодное сияние экрана, отгородиться от незнакомого мира привычными проблемами — дедлайнами, отчётами, письмами от начальства. Здесь, среди этой древней дубовой духоты и живого огня, его «Айфон» казался артефактом из другого, стерильного и ненастоящего мира.

— Макс, мы же договорились — цифровое табу! Никаких телефонов за ужином! — Катя укоризненно посмотрела на него, пока он усаживался за столик у самого камина, от которого веяло сухим, щекочущим ноздри жаром. — Отложи свою электронную пустышку. Мы в настоящей жизни. Слышишь? Паб. Огонь. Люди.

— Минуточку, Кать, одно сообщение, — он не отрывал взгляда от холодного сияния экрана, его лицо озарилось голубоватым, мертвенным отсветом. — Просто проверю, не сломалось ли что-нибудь за моё отсутствие. Это как почесать зудящее место. Относись к этому как к необходимой гигиенической процедуре, вроде чистки зубов.

— А в исторических хрониках, — начала Катя, явно пытаясь отвлечь его и вернуть в «атмосферу», её голос приобрёл лекторские, убедительные нотки, — описывается, что в таких пабах, как этот, в викторианскую эпоху собирались не только выпить, но и обменяться новостями, заключить сделки, найти работу. Это были центры социальной жизни. И, возможно, именно здесь…

Но Максим уже погрузился в чтение очередного отчёта от тестировщиков, лишь кивая через раз, его мозг был уже там, в мире багов и апдейтов, в безопасном пространстве знакомых проблем. Катя с лёгким раздражением, громко захлопнула дневник, который держала в руках.

— Хорошо, — сдалась она, отодвигая свой стул с резким скрежетом по каменному полу. — Продолжай обниматься со своим переутомлённым куском пластика и кремния. А я пока попробую почувствовать атмосферу без посредничества процессора. Может, хоть так до тебя дойдёт, где мы находимся.

Она устроилась за столиком у камина, положив перед собой дневник, как священную реликвию, и стала вглядываться в полумрак, вслушиваться в обрывки разговоров. Она чувствовала себя на взводе, каждое нервное окончание пело тонкой, напряжённой струной. Они были так близко. Совсем рядом, она это чувствовала кожей, каким-то внутренним, исследовательским зудом. Этот паб… она была почти уверена, что Софья де Богарне бывала здесь, сидела, может, за этим самым столом, прислушивалась к тем же разговорам. В дневнике было несколько косвенных, зашифрованных упоминаний, которые сходились на этом месте, на этой «таверне у старой дороги, где лик леса смотрит с вывески».

— Всё ещё ищешь скрытые смыслы в кулинарных рецептах викторианской эпохи? — Максим, чтобы загладить повисшую неловкость, поставил перед ней высокую, тяжелую кружку с тёмным, почти чёрным пивом, на поверхности которого плавала плотная, кремовая шапка пены, похожая на облако.

— Ты не понимаешь, — она отхлебнула, не отрывая глаз от страницы, на которой при свете пламени проступали причудливые, выцветшие буквы. — Она здесь была. Я уверена. Она писала, что иногда приходила в «место, где старый дух леса смотрит с вывески, чтобы слушать речи простого народа и черпать в них мудрость, недоступную в салонах». «Зелёный человек» — это же классический пабский символ, языческое божество природы! Это может быть только он!

— И что? Ты надеешься, что бармен тут на протяжении двухсот лет один и тот же и помнит её в лицо? — Максим откинулся на спинку стула, с наслаждением потягивая эль. Напиток был густым, обволакивающим, с глубоким привкусом патоки, тёмного хлеба и чего-то ещё, незнакомого, землистого, как будто в него выжали самую суть этой старой, влажной земли. Вкус самой Англии, старой и настоящей. Он почувствовал странное, необъяснимое умиротворение, несмотря на всю абсурдность их предприятия и ворчание своего внутреннего прагматика. Может, это и правда было хорошей идеей, сменить обстановку, выбраться из душной московской клетки, где воздух был спёртым от невысказанных слов и тихого отчаяния.

В этот момент дверь паба со скрипом открылась, впустив порцию холодного, влажного ночного воздуха, с запахом мокрых листьев и далёкого дыма. На пороге появилась пара, которая сразу, мгновенно привлекла к себе всеобщее внимание, словно луч прожектора выхватил их из тьмы, хотя никто не направлял на них свет.

Девушка, лет двадцати пяти, с огненно-рыжими, как осенний клён, волосами, собранными в небрежный, но от этого лишь более эффектный пучок, из которого выбивались отдельные упрямые пряди, игриво касающиеся её шеи. Её глаза были цвета молодой весенней листвы, яркие, почти светящиеся в полумраке паба, полные живого, неукротимого любопытства. Она была одета в потрёпанную, но качественную кожаную куртку и простые, сидящие как влитые джинсы, а её улыбка была такой ослепительной, открытой и приветливой, словно она только и ждала момента, чтобы её продемонстрировать миру. За ней, словно тень, следовал высокий, широкоплечий мужчина. Очень молодой, на вид не больше двадцати, но с не по годам серьёзным, почти суровым, высеченным из камня лицом. Его короткие тёмные волосы были торчащими иглами ежа, а взгляд серых, холодных, как галька в горном ручье, глаз был спокоен, внимателен и невероятно собран одновременно, будто он непрерывно анализировал окружающее пространство на предмет угроз и возможностей.