Сергей Ходорев – Жизнь после (страница 4)

На рынке была тишина да гладь. Не тишина звука — звуков было много: гудки, голоса, музыка из палатки. Тишина — человеческая. Никто не окликал, никто не махал рукой, никто не говорил: «О, Серый, ты вернулся?!». Рынок был как зеркальный коридор: люди отражались в нём и уходили, не задерживаясь. Он был невидим — как вчера в аэропорту, как сегодня утром на кухне. Невидимость — это не сверхспособность. Это диагноз.

Там, от удивления, Сергей шёл, прогуливаясь по рынку, и вдруг услышал резкий тормоз УАЗика. Его ни с чем нельзя было спутать. Этот звук — скрежет тормозов, визг резины по асфальту, потом — тишина и хлопок двери. УАЗик тормозит не как другие машины — он тормозит как человек, который спотыкается: резко, криво, с креном. Сергей обернулся.

— Эй, Пешков! — крикнул голос.

Сергей оглянулся. Из УАЗика вышли двое — оперативники. Он узнал их. Не по именам — по лицам. Эти лица он видел и раньше, до спецшколы. Они работали в районе — рейды, проверки, обходы. Они знали всех пацанов поимённо. Они знали Сергея.

— Здорово, — сказал один. Крупный, бритый, в кожаной куртке, хотя на улице жара. — Ты чё, вернулся?

— Здравствуйте, — сказал Сергей. — Да, вот, вернулся.

— Как дела? — спросил второй. Поменьше, посуше, с усами. Смотрел цепко, оценивающе — не как человек, а как аппарат, который сканирует.

— Нормально, — сказал Сергей. Нормально — это универсальное слово. «Нормально» — значит «не yours». «Нормально» — значит «не трогайте». «Нормально» — значит «я здесь ненадолго».

— Давно приехал? — спросил первый.

— Да нет, вот позавчера.

Оперативники переглянулись. Сергей заметил этот взгляд — быстрый, короткий. Они были шокированы. Не тем, что он вернулся — а тем, что вернулся так быстро. Три месяца. Выехал из спецшколы — и уже здесь. Для них это означало одно: trouble. Пацан, который вернулся через три месяца — это пацан, который снова в игре. Снова на их территории. Снова — их головная боль.

— Надолго в городе? — спросил первый.

Сергей помолчал. Посмотрел на УАЗик — серый, помятый, с грязными стёклами. Потом посмотрел на оперативников.

— Да нет, наверное уеду из города, — сказал он.

Он сказал это спокойно, без вызова, без бравады. Просто — факт. Может, и правда уедет. Может — нет. Но им незачем знать. Чем меньше знают — тем меньше лезут.

— Ну, ну, — сказал первый. — Смотри, Пешков. Мы за тобой следим.

— Я знаю, — сказал Сергей.

Оперативники сели в машину. Дверь хлопнула. УАЗик дернулся, завёлся — с рёвом, с дымом — и поехал дальше, вглубь рынка, к следующим пацанам, к следующим лицам, к следующей работе.

Сергей стоял и смотрел им вслед. Руки были спокойны. Пульс — ровный. Он привык к тому, что за ним следят. В спецшколе следили воспитатели, здесь — менты. Разница — в форме. Суть — одна. Ты — объект. Не человек — объект. За объектом следят. Объект не живёт — объект наблюдается.

Сергей пошёл дальше. Прогулялся ещё по центру города. Центр был маленький — пару улиц, площадь, памятник, дом культуры. Всё было так же, ничего не изменилось. Ничего не благоустроилось, не стало обширнее или красочнее. Тот же асфальт с трещинами, те же фонари с разбитыми стёклами, те же магазины с пустыми витринами. 99-й год — страна на дне. Кризис, дефолт, безработица. Люди — серые, злые, уставшие. Город — как человек, который давно не спал: стоит, но еле держится.

И он потихоньку, как-то ноги его сами привели к дому дяди Саши с тёти Нади. Ноги знали — шли без головы. Мимо рынка, через двор, за угол, по тропинке между гаражами и забором. Тропинка была та же — протоптанная, узкая, с травой по краям. Он шёл по ней — и с каждым шагом что-то отпускало. Не сильно. Не до конца. Но — отпускало. Ноги знали куда идти. Может, голова не знала — но ноги знали.

Тот самый полу-садовый дом. Одноэтажный, обшитый тёсом, покрашенный когда-то в зелёный, но краска облупилась и облезла, и дом стал серо-зелёный, как солдат после марша. Перед домом — палисадник. Цветочки — тётя Надя всегда за ними ухаживала. Ноготки, бархатцы, астры — простые, сибирские, неприхотливые. Они росли криво, клонились к солнцу, но — цвели. Цвели, несмотря ни на что. Как тётя Надя. Он зашёл в подъезд, с облупившейся краской, поднялся по ступенькам — они жили на первом этаже. Ступеньки были деревянные, скрипучие, и каждая скрипела по-своему — басом, тенором, сопрано. Он запомнил этот хор с детства. Постучал в дверь.

За дверью послышались какие-то шорохи. Шлёпанье тапок по полу. И играла музыка — медленно, негромко. Он прислушался. Гитара. Кто-то играл на гитаре — несложно, неспешно, перебором. Мелодия была знакомая — старая, дворовая. Что-то про вертушку, про зону, про письма. Дядя Саша. Это дядя Саша играл. Он всегда играл, когда был дома — сидел на кухне или в зале, с гитарой, и перебирал струны, и пел тихо, себе под нос, для себя. Не для публики — для души.

Дверь открылась. И на пороге стояла тётя Надя.

---

## Глава 4. Там, где ждали

Тётя Надя была маленькая, полненькая, с круглым лицом и быстрыми глазами. Волосы — крашеные, рыжие, собраны на затылке. Фартук — цветастый, в пятнах от муки. Она, видимо, готовила. Она всегда готовила — для всех, для каждого, для случая и без случая. Её кухня никогда не пустовала.

Она открыла дверь — и замерла. Секунда. Две. Глаза расширились. Рот приоткрылся. И потом — улыбка. Медленная, широкая, яркая, как будто солнце вышло из-за тучи. Глаза заблестели — мгновенно, одним махом, как после дождя.

— Серёжа! — выдохнула она. — Серёжа! Боже мой!

Она схватила его за плечи — двумя руками, крепко, как будто боялась, что он исчезнет. Как будто он — мираж, и если отпустить — растает. Она смотрела ему в лицо — снизу вверх, потому что он вырос, стал выше её — и в глазах её было всё: и радость, и боль, и жалость, и удивление, и любовь. Настоящая. Не показная — та, которую не скроешь, потому что она больше тебя.

Сергею так обожгло этой улыбкой, этим взглядом, блестящим душу, что не описать никакими словами, как это было приятно. Он ожидал этого — от других людей. От матери, от отца. От них — не дождался. А здесь — дверь открылась, и вот оно. Вот оно — то, ради чего стоило вернуться. Не дом, не квартира, не кухня. Лицо. Человеческое лицо, которое радуется тебе. Не «здравствуйте», не «чай будешь». А «Серёжа!», и в этом «Серёжа» — всё. Имя. Его имя. Произнесённое с теплом. Произнесённое так, как произносят имя того, кого ждали.

И он хотя ожидал это от других людей увидеть — в оконцовке он не ошибся, и ноги правильно его привели. Здесь его ждали. Здесь на самом деле он был желанным. Здесь — не сундук. Здесь — Серёжа.

— Заходи, заходи, заходи! — заговорила тётя Надя, таща его за руку в коридор. — Боже, какой ты стал! Вытянулся-то! Худой какой... Господи, Серёжа, ты ел там вообще?

— Ел, тёть Надь, ел, — сказал Сергей и улыбнулся. Первый раз за два дня. Первый раз — настоящей улыбкой, не натянутой, не казённой. Улыбкой, которая шла изнутри, из тёплого места, которое он думал, уже высохло.

— Саша! Саша, иди сюда! — крикнула тётя Надя в глубь квартиры. — Саша, посмотри, кто пришёл!

Дядя Саша вышел из зала. Дядя Саша был крупный, широкоплечий, с бородой — не очень длинной, но густой, русой с проседью. В руках — гитара, старая, потёртая, с облупленным грифом. Он поставил гитару к стене, подошёл, посмотрел на Сергея — долго, внимательно. Потом — улыбнулся. Не как тётя Надя, бурно. Тихо, сдержанно, по-мужски. Но улыбка была — настоящая.

— Ну, здравствуй, бродяга, — сказал дядя Саша. — С возвращением. С первым сроком.

Он протянул руку. Сергей пожал — крепко, как учили. Рукопожатие дяди Саши было тяжёлое, надёжное. Рука — жёсткая, мозолистая. Не рука, а скоба. Но в этой жёсткости — тепло. Не показное, не «я тебя обниму и расплачусь». Другое — «я тебя вижу, ты здесь, это хорошо».

— Здравствуйте, дядь Саш, — сказал Сергей.

— Ну, здравствуй, — повторил дядя Саша. — Ну что, как оно там? Как вышло?

— Вышло, — сказал Сергей. Коротко. Он не хотел рассказывать. Не сейчас. Может — потом. Может — никогда. Некоторые вещи нельзя рассказать за чашкой чая. Некоторые вещи — только в книге. Или — никому.

— Ну и ладно, — понял дядя Саша. Не стал тянуть. — Ну и ладно. Главное — вышел. Живой — уже хорошо.

Тётя Надя уже металась по кухне — доставала тарелки, нарезала хлеб, доставала из холодильника. Она двигалась быстро, по-хозяйски, и при этом не переставала говорить:

— Садись, садись, Серёжа! Сейчас поешь нормально, а то тощий как... Саша, поставь чайник! Нет, я сама поставлю. Ты садись! Вот тут, к окну. Тут светлее. Саша, ну чё ты стоишь? Серёжа пришёл! Ну?

Дядя Саша сел напротив. Посмотрел на Сергея — и вдруг заметил. Сергей специально одел короткую футболку, чтобы похвастаться. Дядя Саша прищурился, наклонил голову — и усмехнулся.

— А это чё? — спросил он, указав на левую руку Сергея.

На левой руке, между кистью и локтем, была сделана в спецшколе первая татуировка — сердце, пробитое стрелой, с надписью «Мария люби достойна». Наколка была свежая — ещё розоватая по краям, с пупырышками, как от ожога. Игла и тушь — вот и весь инструмент. Боль — вот и весь анестезик.

— Ого! — дядя Саша присмотрелся ближе. — Сердце... Мария... Ну-ну. Это кто ж тебя так разукрасила?

Сергей засмущался, но виду не подал. Поднял руку, повернул — чтобы лучше видно было.