Сергей Ходорев – Спецшкола. Невольник системы (страница 1)
Сергей Ходорев
Спецшкола. Невольник системы
## Глава 1. КПП: отец ушёл
Ну вот Сергей остался совершенно на КПП один. Отец ушёл.
Отец не оглянулся. Просто развернулся, толкнул дверь КПП и вышел. Шаги его быстро стихли — то ли потому, что торопился, то ли потому, что ему самому было легче так, не оглядываясь.
Сергей стоял в маленькой комнатке КПП, где пахло казённым — какой-то хлоркой, старым деревом, может, нафталином. Окно было пыльное, узкое, с облупившейся краской на раме и паутиной по углам, где сидела маленькая муха и сплетняла лапками, будто ей не было дела ни до кого. Через мутное стекло виднелся кусок территории: забор, край поля, крыша какого‑то здания вдалеке. Где‑то за этой крышей, далеко, в той стороне, откуда они прилетели, была другая жизнь — дома, дворы, улицы, которые он знал наизусть, и люди, которых он больше не хотел знать. А здесь — забор, поле и крыша, назначение которой он даже не мог угадать.
Сергей смотрел в это окно, и у него в голове крутилось очень много мыслей, и все они толкались, перебивая друг друга, и ни одну из них он не мог ухватить и додумать до конца. Каждая мысль начиналась и тут же обрывалась, начиналась другая, и та тоже обрывалась. Как будто кто‑то внутри него переключал каналы очень быстро, и он не успевал ничего понять. Мысли путались, налезали друг на друга, как провода в старом телевизоре, который он однажды разбирал дома, — дёрнешь один, а за ним тянется другой, и третий, и в конце концов всё слипается в один тугой узел, и уже не поймёшь, где начало, где конец.
Он стоял и смотрел, как спина отца удаляется по дорожке — прямо, не оборачиваясь. Руки в карманах, шаг широкий, привычный. Вот он прошёл мимо клумбы — засохшей, с какими‑то чахлыми цветами, чьи стебли торчали из сухой земли, будто тонкие серые прутья. Вот поравнялся с калиткой. Вот толкнул её — скрипнула, и этот скрип был последний звук, который Сергей услышал от отца. Потом — тишина. Густая, плотная, как вата. Тишина, которая не просто стояла в комнате, а как будто вползала внутрь, заполняла уши, горло, грудную клетку — и давила. Не больно, не резко — тупо, ровно, не отпуская.
«Не оглянулся, — подумал Сергей. — Даже не обернулся. Как будто меня и не было. Как будто он пришёл, сдал вещь, расписался и ушёл. Как в камеру хранения. Только сдал не вещь — меня».
Он не представлял, куда идти. Не представлял, что будет через час, через два, вечером. Не представлял, как он будет спать в чужой постели, в чужой комнате, среди чужих людей. Он вообще не понимал, где он находится — в каком городе, в какой области. Отец не сказал ему этого. Или сказал, но он не запомнил — в дороге всё слилось в одну усталую бесконечность. Перелёт, автобус, КПП — и вот он стоит здесь, и никто ему ничего не объясняет, и некому даже задать вопрос, потому что отец уже ушёл, а спрашивать у незнакомых взрослых ему не хотелось. Он не привык, чтобы чужие люди ему что‑то объясняли. Он привык сам.
Снаружи, за окном, ветер тронул сухие стебли на клумбе, и они тихонько зашуршали, словно пытались что‑то сказать. Солнце — или то, что здесь было вместо солнца, — тускло еле пробивалось сквозь низкие серые облака, и тени от всего — от забора, от столбов, от будки — лежали на земле бледные, неясные, будто нарисованные карандашом, который почти стёрли.
Он постоял ещё немного. Минуту, может, две. Потом подошёл к окну, дунул на него — пыль поднялась, закрутилась в косом луче света, который пробивался сквозь стекло, будто тонкая золотая лента. За окном — территория. Забор. Поле. Дорога, по которой только что ушёл отец. Дорога была пустая. Ни одной живой души. Только где‑то далеко, на поле, слышны были голоса — крики, смех, мат. Живая жизнь. А здесь, в КПП, — тишина и он. Он и тишина. Двое в маленькой комнате, и оба молчат.
## Глава 2. Первые шаги по территории
Сергей сел на деревянную скамейку, которая стояла у стены. Скамейка была старая, тёмная от времени, с вырезанными инициалами — кто‑то до него сидел здесь, кто‑то тоже ждал. Он провёл пальцем по вырезанным буквам: «А.К. 1987». Буквы были неровные, грубые, вырезаны, видимо, перочинным ножом или гвоздём. Кто этот А.К.? Тоже сидел здесь, тоже смотрел в окно, тоже ждал, пока кто‑то придёт и скажет — куда идти? Или его тоже привезли и оставили? Тоже не оглянулись? Сколько лет назад — восемь? Девять? И где он теперь? Дома? На свободе? Или всё ещё где‑то за забором, только за другим?
Рядом с «А.К. 1987» были и другие вырезанные буквы — полустёршиеся, едва различимые. «Д.В.» — без года. «С.М. 1991». Кто‑то вырезал сердечко — наивно, криво, детское. Кто‑то просто царапнул линию, ничего не написав. Сергей провёл пальцем по этим следам, и они были как послания из прошлого, из чужих ожиданий, из чужой тоски, которую кто‑то пытался оставить хотя бы здесь, на дереве, потому что больше негде.
«Ладно, — сказал он себе. — Ладно. Хватит. Надо думать. Надо соображать. Сижу тут, как дурак, жду чего‑то. Никто не придёт. Никто не скажет: „Пойдём, Серёжа, я тебя заберу“. Надо самому. Всегда надо самому».
Он сжал кулаки, почувствовал, как ногти впиваются в ладони, — и разжал. Глубоко вздохнул. Выдохнул. Встал.
Через какое‑то время пришла женщина. Она вошла спокойно, без суеты, улыбнулась. Назвалась педагогом Татьяной. Также психологом по совместительству.
— Здравствуй. Ты Сергей? — спросила она мягко, без той казённой интонации, которой он боялся.
— Ну, — ответил он. Не «да», не «здравствуйте» — просто «ну». Коротко, отстранённо. Как будто ему всё равно. Хотя ему не было всё равно — он просто не хотел показывать, что ему не всё равно.
— Меня зовут Татьяна. Я здесь педагог и психолог. Я проведу тебя до отряда, познакомлю с ребятами. Не волнуйся, всё будет хорошо.
Сергей посмотрел на неё — она была вроде бы добрая, говорила мягко, не давила. Но он уже знал по жизни: добрые люди — это не всегда безопасные люди. Доброта может быть и искренней, и способом расположить к себе, чтобы потом вытянуть из тебя то, что тебе рассказывать не хочется.
«Добрая, — подумал он. — Ну‑ну. Посмотрим, насколько добрая. Поживём — увидим. Доброта — она как сигарета: даётся легко, а потом ты зависишь, а потом тебя бросают. Нет уж, спасибо».
Он не спешил доверять, но и не грубил. Просто молча кивнул, когда она сказала, что проведёт его до отряда.
Она шла впереди, и Сергей плёлся сзади. По дороге она что‑то рассказывала — про распорядок дня, про то, что тут всё не так страшно, как кажется, что ребята хорошие, что он освоится.
— Тут у нас распорядок простой: подъём в семь, зарядка, завтрак, потом школа, потом обед, труды, свободное время, ужин, отбой в десять. Ничего сложного. Ребята у нас нормальные, ты освоишься. Бывает поначалу тяжело, но потом втягиваешься. Ты где раньше жил?
— Далеко, — ответил Сергей. И замолчал.
— Понимаю, — сказала Татьяна. Не спрашивая дальше, не уточняя. Просто — «понимаю». И пошла дальше.
Татьяна покосилась на него — не обиделся ли, не закрылся ли. Но не стала настаивать. Поняла, видимо, что не время. Шла дальше, рассказывала, а Сергей слушал вполуха. Он смотрел по сторонам, запоминал. Где что стоит. Куда ведут дорожки. Где ворота. Где забор. Где можно пройти так, чтобы тебя не было видно.
Дорожки были бетонные, с трещинами, кое‑где — лужи от недавнего дождя, в которых отражалось серое небо, и если смотреть под ноги, казалось, что идёшь не по земле, а по небу — мутному, неясному, чужому. По обе стороны — газон, вернее, то, что когда‑то было газоном: примятая трава, сорняки, одуванчики, чьи пушистые головки уже разлетелись, оставив после себя голые стебли. Кое‑где из трещин в бетоне пробивались тонкие зелёные ростки — упрямые, никому не нужные, но живые. Сергей посмотрел на них и подумал: даже тут растёт что‑то. Даже тут.
Забор — слева, метрах в десяти от дорожки. Деревянный, серый, высокий. Сергей считал: раз, два, три… примерно три метра. Наверху — колючая проволока, ржавая, в несколько рядов. Он отметил: колючка есть, но ржавая — может, и не такая острая, как выглядит. Проволока натянута неровно — кое‑где провисает, кое‑где вообще отходит от столбов. Он это запомнил. Столбы тоже деревянные, вросшие в землю, подгнившие снизу, но ещё крепкие — расшатать такой ногой вряд ли получится. Сергей прикинул: если подкопать снизу — может, и выйдет. Но это если есть чем копать. И если никто не увидит. И если за этим столбом нет второго, третьего, десятого — а их, конечно, десятки.
Справа — поле. Футбольное, судя по воротам — ржавые, без сетки, перекладина покосившаяся. На поле — мальчишки. Бегают, орут, пинают мяч. Человек двадцать, может, больше. Кто‑то в майках, кто‑то в рубашках, кто‑то босиком. Шум, крики, мат — обычный мальчишеский футбол, только за забором. Ветер шевелил траву на поле, поднимая мелкие сухие травинки, которые кружились в воздухе, словно крошечные вихри. Мяч — старый, потёртый, с трещиной на боку — летал из конца в конец, и каждый удар по нему сопровождался новым взрывом голосов. Один мальчишка, повыше других, бежал за мячом, споткнулся, упал — и тут же засмеялся, вскочил, побежал дальше. Другой стоял в воротах, скрестив руки, и лениво отбивал то, что летело в его сторону. Было видно, что ему скучно — или он просто делал вид, что ему скучно, чтобы не показывать, что ему важно.