Сергей Ходорев – Неудобный (страница 3)

«Пусть пока покуражится, — подумал Сухарев и почти улыбнулся. — Пусть думает, что он показал зубы и его оставили в покое. Нет. Я не оставляю. Я просто жду. А когда придёт время — он сам не поймёт, откуда пришло. Но поймёт, зачем».

Сухарев встал, одёрнул робу, поправил нагрудный знак. Вышел в коридор. Лицо — ровное, спокойное. Никто бы не сказал, что внутри у него уже складывается план.

Пошли в баню. Баня — такая вещь, даже не знаешь, как её назвать: по периметру четырёхкомнатной комнаты висели в воздухе трубы, к этим трубам были выведены носики. Носики были такие, как лейки, все забитые, снятые, просто лила искра воды из трубы. Периодически давление падало, вода то холодная, то горячая, так что мыться приходилось быстро, по ситуации.

В бане пахло мокрым цементом и дешёвым мылом — жёлтым, казённым, которое мылило плохо, но пахло сильно, будто пытались заглушить запах пота и грязи. Пол был мокрый, скользкий, с разводами ржавчины. Сергей разделся, стараясь не торопиться, не показывать, что спина болит — спину нужно прятать, слабое место не демонстрируют. Два мальчишки, которые зашли вместе с ним, жались друг к другу, прикрывались руками. Сергей не прикрывался — стесняться было поздно, да и некого было стесняться: все такие же, все голые, все грязные. «В бане все равны, — думал он, — мокрые, голые и равные. Только outside — снова разница».

Пока Сергей стоял под струёй, которая то обжигала, то леденила, он прокручивал в голове эту сцену. Не потому что жалко костюм — жалко, да, но не в костюме дело. Дело в том, что Сухарев — человек, который привык, что ему подчиняются. Не из страха даже, а из привычки: все уступают, все молчат, все отдают. Сергей таких уже видел. Они не злые, они — пустые. Заполняют собой пространство, где другие боятся стоять прямо. И когда кто-то стоит прямо — они теряются. На секунду. А потом начинают точить.

Сергей знал: Сухарев не забудет. Не сегодня, не завтра — может, через неделю, через месяц. Найдёт момент, когда Сергей будет слабее, когда рядом не будет дубаков, когда можно будет подойти с двумя‑тремя «помощниками» и напомнить: «Ну что, новенький, по‑людски? Вот теперь по‑людски». Это будет. Сергей не обольщался. Но и отступать не собирался. Потому что если отступишь один раз — потом не встанешь.

Он помылся, не был таким грязным, вышел, быстро оделся, поторопился в карантин — от душа было пять шагов до карантина. Шёл в карантин, там уже стоял горячий чайник, заваренный чифер. Активисты хоть и были такими, про них нечего хорошего сказать нельзя, но хотя бы чифер завари́ли по приезду, за это можно им сказать большое спасибо.

Сергей налил себе чифиря, сел на край кровати, сделал глоток. Горько, крепко, горячо — то, что надо. Глаза сами собой закрылись. На секунду — только на секунду — он позволил себе просто сидеть и пить. «Хорошо, — подумал он. — Просто хорошо. Горячий чай — это единственное, что тут может быть хорошим. Всё остальное — нет. Но чай — да. Чай — это маленькая свобода».

Дальше больше Сергей с ними не найдёт общих знаменателей, у него с ними конфликт будет до конца самого срока. С Сухаревым — особенно. Это Сергей уже понял, и не потому что догадывался, а потому что видел: взгляд, которым Сухарев его провожал, — это взгляд человека, который уже строит план. Не суетливый план, не злой — методичный. Сухарев не торопился — он умел ждать, а потом бил сбоку, когда не ждёшь.

Сергей выбрал себе позицию ещё после спецшколы и выбрал ориентиры своей жизни, на что равняться и к чему стремиться. Он уже понял, что у него ничего хорошего в жизни не будет, теперь только тюрьма, тюрьма, тюрьма. И каждый раз, когда он туда попадать будет, значит, надо думать над теми ошибками, по какой причине он попал, как сделать так, чтоб этих причин больше не было, значит, надо узнать что-то новое. А в тюрьме был очень хороший вариант, когда много было с кем пересечься и кто может чему-то научить. Этот урок усвоил Сергей с первого срока.

Глава 4. Вечер в прогулочном дворике

Всё. Сергей чефирнул, заправил кровать как мог, лечь ему не дали. Как вышли все с бани, всем разрешили выйти на улицу в прогулочный дворик на перекур. Активисты уже ушли, здесь уже был контролёр, который дежурил в карантине. Так что вот этот приёмный день подходил к концу.

Уже вышли на улицу, солнышко уже потихоньку шло к закату, уже был тёплый вечерний бриз, где-то оранжевым заливалось небо. Все закурили по сигарете, дым столбом шёл из дворика. Тогда на малолетках ещё разрешали курить свободно, не было таких законов, запрещающих этого. Ну администрация всё равно спекулировала курём: могли не вывести за плохое поведение на прогулочный дворик покурить и прогулки лишить. Это было как будто так и надо.

Дворик был маленький — метр на тридцать, бетонный, обнесённый сеткой. Скамейки — две, железные, приваренные к земле. На стене — граффити, нацарапанные гвоздём: имена, клички, сроки. Кто-то нарисовал крест. Кто-то написал «домой». Сергей посмотрел на это и подумал: «История на стенах. Каждый, кто тут сидел, оставил след. Имя, кличку, год. Как надгробия. Только живые».

Зато Сергей сидел на корточках, смотрел в клеточку неба, как дым уходит медленно к небу. Щуплый парень сел рядом, молча протянул ему сигарету. Сергей покачал головой:

— У меня есть. Спасибо.

Парень кивнул, будто понял без слов.

Помолчали. Щуплый курил торопливо, нервно, заглатывая дым, как будто боялся, что сигарету отнимут. Сергей посмотрел на него и подумал: «Этот не выдержит. Не потому что слабый — слабые тоже держатся, если знают зачем. Этот не знает зачем. Ему некуда возвращаться, некому доказывать. Такие ломаются первыми».

— Тебя как зовут? — спросил Сергей, не поворачивая головы.

— Лёха, — ответил парень после паузы. — Лёха… ну, просто Лёха.

— Просто Лёха, — повторил Сергей. — Ну вот, Лёха. Запомни одну вещь: тут все будут на тебя давить. Дубаки, активисты, свои же. Все. Если ты сразу согнёшься — так и останешься согнутым. Не надо геройствовать, не надо лезть никуда. Просто не гнись.

Лёха затянулся, закашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони:

— Легко тебе говорить. Ты вон какой.

— Какой? — Сергей повернулся, посмотрел на него.

— Ну… Ты не боишься. А я боюсь.

Сергей ничего не ответил. Докурил сигарету до фильтра, раздавил окурок о бетонный пол. «Боится, — думал он. — Ну и ладно. Бояться — нормально. Главное — чтобы страх не залез внутри и не начал командовать. Если страх командует — всё, ты не ты».

— А ты за что сидишь? — вдруг спросил Лёха, после паузы. Голос был тихий, но любопытный.

— Неважно, — ответил Сергей. — У каждого тут своя история. Никто чужие не слушает.

— А я — за кражу. Магазин обчистил. Два раза. Третий раз поймали. Мне повезло — мне шестнадцать, а не восемнадцать. Дали три года.

— Повезло, — кивнул Сергей. — А мне — три с половиной. Но это не «повезло». Это просто — меньше, чем могло быть. А могло быть — больше.

Лёха замолчал, обхватил колени руками. Посидел, потом спросил:

— А тебя мама навещает?

— Нет, — ответил Сергей. Коротко, без объяснений. Лёха понял и больше не спрашивал.

Солнце уже почти село, небо из оранжевого стало тёмно‑синим, появились звёзды — мелкие, далёкие, будто проткнутые булавкой в чёрной бумаге. Во дворике стало прохладнее, вечерний бриз донёс запах дыма и чего-то горелого из‑за запретки — может, мусор жгли, может, листву. Где-то далеко, за зоной, проехал поезд — гулко, тяжело, будто кто-то огромный вздохнул. Затих. Сергей прислушался. «Поезд, — подумал он. — Везёт людей. Свободных людей. Сидят, пьют чай, смотрят в окно. И не знают, каково тут. И не узнают. И хорошо, что не узнают».

Сергей думал, что срок нерезиновый, он кончится, рано или поздно, он выйдет обязательно, и всё будет хорошо. Обязательно должно быть всё хорошо, будет куча денег, дай бог где‑нибудь украдёт их, и он покажет всем — всем, кто написал его со счетов, что он может сам жить без чьей-либо помощи и всем докажет, что он без всех справился. Он их ненавидел. По-настоящему. Мать на суде кричала: «Его надо закрыть! Надолго-надолго, подальше от дома! Потому что иначе он нас всех перережет!» Отец сказал три слова: «Мы пытались. Не получилось» — и ушёл, даже не кивнул. После суда стояли у «Москвича» с пустыми, стеклянными глазами. Они всегда считали, что он — зверь, от которого надо избавиться. «Ну вот, — думал он, — вот вам. Я справлюсь. Без вас. Без вашей помощи. Без ваших нравоучений и без ваших денег».

Контролёр позвал с крыльца:

— Всё, перекур окончен. Заходи.

Парни потушили окурки, потянулись внутрь. Лёха встал первым, быстро, будто боялся, что его забудут. Сергей поднялся медленно, размял спину — ныло, но терпимо — и пошёл последним. На пороге обернулся, посмотрел на дворик: маленький, бетонный, обнесённый сеткой, с протоптанной дорожкой по кругу. Вот оно — его пространство на ближайший срок. Ничего. Бывали и хуже.

— Слышь, — сказал Лёха, уже стоя в дверях. — Спасибо. За слова. Про «не гнись».

— Не за что, — ответил Сергей. — Просто запомни.

Зашёл внутрь. Карантин встретил запахом чифира, старых простыней и какого-то кислого, затхлого духа, который бывает во всех казённых помещениях — от спецшколы до тюрьмы, везде одинаковый. Сергей уже знал этот запах и даже привык к нему. «Дом, — подумал он без иронии. — Пока что — дом».