Сергей ГПТович – Трость Тереща: Мёртвые подписи (страница 2)

– У нас пропали печати, – сказала она. – Старые. Такие… «для антуража». И папки. И ещё – грим. Не обычный, а спец. Я думала, это кто-то из наших чудит. Но сегодня в курилке слышала разговор: «Там всё готово, лицо сделаем, документы подгонят». И фамилию… фамилию назвали.

Серёга медленно поднял папку с заказом.

– Какую фамилию?

Наташка посмотрела на фото и вдруг побледнела – совсем чуть-чуть, но Серёга заметил. Он всегда замечал такие изменения: как художник замечает, что кожа на свету становится не белой, а зелёной.

– Вот эту, – сказала Наташка и ткнула пальцем в строку с данными. – Я слышала её. И ещё услышала: «Портрет уже заказан».

В мастерской стало так тихо, что Серёга услышал, как где-то в коридоре щёлкнула пряжка на чьей-то сумке. Он посмотрел на фотографию снова – и впервые поймал не «странность», а ясную мысль: если портрет заказан заранее, значит, кто-то слишком уверен в финале.

Пека выпрямился, как будто получил команду.

– Наташ, – сказал он уже другим голосом, спокойным и опасным. – Сейчас ты поедешь домой.

– Я не поеду, у меня—

– Поедешь, – отрезал Пека. – Терещ, закрывай мастерскую. И звони Юльке.

– Зачем Юльке? – спросил Серёга, хотя уже знал ответ.

Пека посмотрел на него и впервые за утро не пошутил.

– Потому что, если это инсценировка, – сказал он, – нам понадобятся не только глаза и бумажки. Нам понадобятся люди. И головы.

Серёга сжал трость так, что пальцы побелели. Потом отпустил – не потому что успокоился, а потому что понял: сегодня он будет рисовать не портрет. Сегодня ему придётся рисовать картину целиком, со всеми тенями, которые кто-то расставил заранее.

И почему-то именно в этот момент фотография на столе показалась ему ещё более неправильной – словно улыбка на ней была чуть слишком живой для человека, которого уже «нет».

Глава вторая. Театр, где правду репетируют

Юлька взяла трубку не сразу – у неё был редкий талант отвечать на звонки так, будто она в этот момент спасает мир, и разговор с тобой можно встроить в расписание только между «спасти» и «не дать развалиться».

– Серёж, я на работе, – сказала она вместо приветствия. – Если это «мне скучно», то я тебя люблю, но у меня сейчас пятый «мне скучно» за день.

– Это не «мне скучно», – ответил Серёга и почувствовал, как Пека за его спиной одобрительно кивнул, хотя по телефону этого не было видно. – Это «Наташка прислала странное сообщение и теперь влезла в какую-то историю с печатями и гримом».

Пауза у Юльки была короткая, но содержательная – в ней обычно помещалась оценка рисков, моральная ответственность и ещё чуть-чуть раздражения к людям, которые не умеют жить тихо.

– Где вы? – спросила она.

– В мастерской. Наташа здесь. Пека тоже.

– Отлично, – сухо сказала Юлька. – То есть плохо, но понятно. Сейчас сделайте три вещи: первое – Наташу домой. Второе – никому ничего не писать в мессенджерах. Третье – не изображать из себя героев.

Серёга посмотрел на Пеку. Пека стоял с таким лицом, будто третье требование было оскорблением его воинского звания.

– Юль, – аккуратно сказал Серёга, – мы и не собираемся. Мы собираемся… разобраться.

– Серёж, – сказала Юлька уже мягче, – «разобраться» – это слово, которое люди произносят перед тем, как начать делать глупости. Я приеду. Куда?

Серёга назвал адрес, и Юлька, не прощаясь, отключилась. У неё это означало не грубость, а экономию воздуха.

Пека тем временем уже держал Наташку за локоть – не грубо, а так, как берут человека, который вот-вот снова побежит в пожар, потому что «там же люди».

– Я сама дойду, – буркнула Наташка.

– Ты сама дойдёшь ровно до ближайшей идеи, – сказал Пека. – А идеи у тебя, как я понял, без тормозов.

– Тормоза у меня есть, – Наташка кивнула на трость Серёги. – Вон.

Серёга кашлянул, чтобы не рассмеяться. Он любил Наташку за то, что она умела шутить даже там, где большинству хотелось либо плакать, либо ругаться.

– Наташ, – сказал он, – без обид. Домой действительно лучше.

– Я дома не могу, – сказала она неожиданно серьёзно. – У меня там… пусто. Я в театре живу. Там хотя бы шумно.

Пека нахмурился, но не стал давить. В нём вообще было больше такта, чем казалось на первый взгляд: просто такт у него включался, когда он видел, что человек и так на грани.

– Тогда так, – сказал он. – Поедешь не «домой», а «в безопасное место». К Юльке. Там шумно по-другому: у неё школьные истории на магнитиках.

– Юлька меня убьёт, – вздохнула Наташка.

– Юлька тебя не убьёт, – сказал Серёга. – Она психолог. Она тебя сначала разберёт на части, потом соберёт обратно и выдаст инструкцию.

Наташка фыркнула, но сопротивляться перестала. Пека вывел её из мастерской так, будто сопровождал важный груз, который нельзя трясти.

Серёга остался один. Он закрыл дверь на щеколду – привычным движением, как закрывают холст, когда не хотят, чтобы кто-то случайно увидел недорисованное. Потом снова раскрыл папку с заказом и положил фотографию под лампу.

В свете настольной лампы лицо стало ещё более «правильным» – и оттого ещё более чужим. В ритуальной фотографии часто пытались победить смерть ретушью, но здесь будто пытались победить реальность сборкой: чтобы ни одна случайность не выдала человека.

Серёга достал карандаш и чистый лист – не для портрета. Для схемы. Он не любил схемы, но схемы любил Пека, а ещё схемы иногда спасали от паники. Он написал сверху: «Фамилия, театр, печати, грим». И остановился, потому что не знал, что дальше.

Трость стояла рядом, прислонённая к столу. Серёга поймал себя на том, что слушает – как будто трость может что-то подсказать. Глупо, конечно. Но после ДТП он часто слушал предметы: пол, ступеньку, поручень. Мир перестал быть абстракцией и стал набором поверхностей, которые либо держат, либо подводят.

Щёлкнул замок входной двери. Серёга насторожился. Шаги были лёгкими – не Пека, не Наташка, не Панихида.

В мастерскую вошла Лида Чепурная – оперуполномоченная, с которой Серёга сталкивался пару раз. Она была из тех людей, кто носит усталость как форму: без лишних жалоб, но с заметной привычкой к чужим проблемам. На ней не было «полицейского пафоса» – только внимательные глаза и блокнот, который всегда почему-то выглядел чище, чем должен.

– Здравствуй, Терещ, – сказала она.

– Здравствуйте, – Серёга автоматически встал. – Вы… по какому поводу?

– По разному, – Лида посмотрела на папку. – И по вашему тоже. Я к вам ненадолго. Мне сказали, у вас тут… странный заказ.

Серёга почувствовал, как у него внутри поднимается раздражение – не на неё, а на то, что мир слишком быстро стал тесным. Он не любил, когда кто-то приходил в мастерскую с «официальной» интонацией. Мастерская была его тихим углом, где он мог думать без чужого давления.

– Кто сказал? – спросил он.

– У нас город маленький, – ответила Лида. – В маленьких городах информация распространяется так: сначала шёпотом, потом громко, потом уже поздно.

Серёга не улыбнулся, но оценил точность. Он показал на стул.

– Садитесь.

Лида села, но так, что в любой момент могла встать – привычка людей, которые слишком часто встают по чужому «надо».

– Терещ, – сказала она, – вы человек наблюдательный. И, насколько я знаю, не склонны к фантазиям.

– Смотря какие фантазии, – сухо ответил Серёга. – Я художник, мне положено.

– Художники фантазируют на холсте, – Лида кивнула на папку. – А в заявлениях обычно не фантазируют. Я не официально. Пока.

Серёга понял: она пришла не потому, что ей скучно, а потому что она уже где-то почувствовала неприятный запах. Не буквальный, а тот, который чувствуют люди с опытом: когда вроде всё законно, но слишком гладко.

– Что вы хотите? – спросил он.

– Посмотреть, – сказала Лида. – И услышать, что вам показалось странным.

Серёга помолчал. Он очень не любил слова «показалось». Они превращали наблюдение в каприз. Но в детективной жизни всё всегда начиналось с «показалось», иначе никто бы не заметил трещины.

Он придвинул фотографию ближе.

– Свет, – сказал он. – Ухо. Тени. Мелочи. И ещё… слишком ровная кожа. Похоже на ретушь, но не на обычную. Как будто это лицо собирали.

Лида наклонилась, посмотрела. Её лицо не изменилось, но Серёга заметил, как она задержала взгляд на глазах.

– Это можно доказать? – спросила она.