Сергей ГПТович – Трость Тереща: Мёртвые подписи (страница 4)

– Цвет? – коротко спросил Пека, не отрываясь от дороги.

– Тёмный, – ответила Лида. – Скорее чёрный. Седан. Без ярких наклеек, без фар «как у космолёта». Нормальная машина для человека, который хочет быть незаметным.

– Номер? – спросил Пека.

– Не успела, – Лида сдержанно выругалась шёпотом, но так, что Серёга услышал. – Он держится далеко.

Серёга посмотрел в окно. Город был обычный: лавки, фонари, припаркованные машины, вывески. И именно эта обычность пугала. Когда опасность происходит в переулке, ты хотя бы понимаешь, где ей место. А когда опасность едет вместе с тобой по проспекту, она становится частью повседневности, и от этого внутри становится тесно.

Телефон Пеки лежал в держателе. Он включил громкую связь и набрал Юльку.

– Юля, – сказал он. – Мы подъезжаем. Где Наташа?

– На кухне, – ответила Юлька. Голос у неё был спокойный, но Серёга знал этот спокойный голос: им она прикрывала тревогу, чтобы тревога не заражала других. – Чай пьёт и делает вид, что это обычный вечер.

– А ты? – спросил Пека.

– Я делаю вид, что я тоже обычная, – сухо сказала Юлька. – Петь, если за мной ехали, то это не «показалось». Машина стояла у школы, потом – на повороте к дому. Сейчас её не вижу, но это не значит, что её нет.

– Закрой дверь, – сказал Пека.

– Я закрыла, – ответила Юлька. – И ещё закрыла себя. Внутри меня паника, но она сидит тихо.

– Молодец, – неожиданно мягко сказал Пека.

Серёга услышал это слово и удивился. Пека редко хвалил, потому что считал похвалу расслабляющим фактором. Но сейчас, видимо, понимал: Юльке нужна не оценка, а подтверждение, что она всё делает правильно.

Дом Юльки был из тех, что строили «на века» и почему-то всегда получались с подъездами, где лампочка либо горит слишком ярко, либо не горит вовсе. Сегодня горела – и это казалось подозрительным, будто кто-то специально обеспечил сцене освещение.

Пека припарковался не у самого подъезда, а чуть дальше. Лида вышла первой и огляделась. Серёга вылез медленнее, опираясь на трость: торопиться он не мог, и именно это в нём бесило Пеку в обычные дни. Но сейчас Пека не сказал ни слова. Просто подождал, встал рядом – как человек, который прикрывает сектор.

– Пека, – тихо сказал Серёга, – ты сейчас так заботлив, что мне страшно.

– Не умничай, – ответил Пека. – И держись справа.

Они поднялись по лестнице. На площадке было тихо, но тишина не была домашней. Домашняя тишина – это когда в ней слышно, как живёт квартира. А тут казалось, что звук специально убрали, чтобы никто не подумал лишнего.

Юлька открыла почти сразу. На ней был домашний свитер, но лицо – рабочее: собранное, внимательное, с привычкой за секунду оценить, кто в каком состоянии.

– Заходите быстро, – сказала она, и глаза её на мгновение задержались на Лиде. – Вы кто?

– Чепурная, полиция, – коротко представилась Лида и добавила: – Без формы. Без спектакля.

– У нас и так спектакль, – пробормотала Юлька и отступила.

На кухне сидела Наташка. Чай перед ней был действительно чай, но она держала кружку так, как держат реквизит: чтобы не выдать дрожь. Увидев Серёгу, она выдохнула – не облегчение, а скорее злость, что её тревога оказалась оправданной.

– Я же писала, – сказала она.

– Писала, – согласился Серёга. – Но ты знаешь, что мы читаем между строк. Особенно когда ты пишешь «особенно ты».

– Я имела в виду Пеку, – Наташка кивнула. – Он в театре ходит как проверка пожарной безопасности. Все сразу начинают вести себя нормально, а потом это становится заметно.

Пека стоял в дверях кухни, как рамка. Он не заходил полностью, будто оставлял себе возможность мгновенно закрыть проход.

– Наташа, – сказал он. – Рассказывай по порядку. Без твоих театральных «сначала была сцена первая».

– По порядку скучно, – буркнула Наташка. – Но ладно.

Она поставила кружку и начала говорить, сначала быстро, потом ровнее – как человек, который проговаривает, чтобы самому поверить.

– Две недели назад у нас списали печати. Старые, под реквизит. Типа «для постановки про чиновников». Я сама подписывала ведомость – потому что если не подпишу, режиссёр подпишет чем угодно, хоть собственной кровью. Потом исчезли папки – такие, знаешь, толстые, под документы. Я подумала: ну, кто-то реквизит домой утащил. У нас так бывает. Потом пропал грим. Не обычный. Спец. Латекс, клей, пигменты. И вот сегодня…

Наташка замолчала и посмотрела на Юльку. Юлька кивнула ей – едва заметно, но так, как кивают школьнику на контрольной: «дыши, ты можешь».

– Сегодня в курилке, – продолжила Наташка, – двое говорили. Не наши. Один голос я не узнала, второй… второй был вроде из административных. Я не уверена, но у нас есть такие, которые в театр ходят только за зарплатой и тишиной. Они сказали: «Лицо сделаем. Документы подгонят. Портрет уже заказан». И фамилию.

Серёга достал из папки фотографию и протянул её Наташке. Она посмотрела и кивнула.

– Да. Она.

Лида взяла фотографию, поднесла ближе к лампе. Серёга заметил, что Лида смотрит иначе, чем он: не художественно, а функционально. Она искала не «неправильность», а зацепку – что именно можно предъявить как факт.

– Кто заказчик? – спросила Лида.

– В документах одна фамилия, – сказал Серёга. – Но кто приносил – я не видел. Панихида принимал.

– Панихида – это кто? – уточнила Лида.

– Директор, – Серёга вздохнул. – Он всё принимает так, будто раздаёт судьбу.

Пека резко повернулся к Юльке:

– Ты говорила, за тобой ехали. Опиши.

Юлька опёрлась о стол и спокойно, по пунктам, как на консультации, рассказала:

– Машина тёмная. Сначала стояла у школы, когда я выходила. Потом я увидела её в зеркале на перекрёстке. Я бы не обратила внимания, но водитель держался на одинаковой дистанции. Потом она свернула за мной во двор. Я ускорилась, зашла в подъезд. Поднялась. Через минуту посмотрела в окно – машина стояла у дома. Потом уехала.

– Видела номер? – спросила Лида.

– Нет, – ответила Юлька. – И это меня злит. Обычно я замечаю детали. Но я в тот момент думала про Наташу.

Наташка подняла брови.

– Ты думала про меня? – спросила она с такой интонацией, будто сейчас либо расплачется, либо пошутит.

– Конечно, – ответила Юлька просто. – Ты же моя семья, Наташа. Хоть и по браку.

Наташка посмотрела на кружку. Потом тихо сказала:

– У нас в театре так говорят: «Если тебя включили в состав труппы, ты уже не выйдешь без аплодисментов». Только я не хочу аплодисментов.

Серёга почувствовал, как внутри кольнуло. Театр научил Наташку говорить образами, но сейчас её образ звучал слишком точным.

Пека выпрямился.

– Лида, – сказал он, – если это слежка, то это давление. Давление – это подготовка. Подготовка к чему?

Лида медленно выдохнула.

– Либо к тому, чтобы вы молчали, – сказала она. – Либо к тому, чтобы вы начали делать ошибки.

Серёга вдруг понял, что пока они говорили, он всё время прислушивался к подъезду. Это было не осознанно – тело само включило режим охраны. И теперь он услышал: снизу хлопнула дверь.

Шаги на лестнице. Не быстрые, не медленные – ровные. Такие шаги делают люди, которые идут не «по делам», а «по задаче».

Пека поднял ладонь: молчать. Юлька замерла. Наташка стала похожа на актрису перед выходом – только без желания выходить.

Шаги поднялись на их этаж и остановились. Тишина. Потом – негромкий стук в дверь, очень вежливый.

Серёга посмотрел на Юльку. Юлька не двинулась с места, но взглядом спросила: «Что делать?»

Лида подошла к двери, не издавая лишних звуков. Голос её стал официальным – не громким, но таким, который сложно игнорировать.

– Кто?

За дверью ответили тоже вежливо, даже слишком: