Сергей ГПТович – Трость Тереща: Мёртвые подписи (страница 3)

– Я не эксперт, – честно сказал Серёга. – Я могу только сказать, что мне не нравится. И я редко ошибаюсь в том, что «не нравится».

– Это уже кое-что, – Лида достала ручку. – Заказчик кто?

Серёга назвал фамилию из документов и добавил:

– Сегодня моя сестра сказала, что эту фамилию слышала в театре. И что кто-то говорил: «Портрет уже заказан».

Лида подняла глаза.

– В театре? – переспросила она, и впервые за разговор в её голосе появилась настоящая заинтересованность. – А вы уверены, что слышала именно она?

– Наташка? – Серёга хмыкнул. – Если бы существовал прибор точнее, чем её ухо в курилке, театр бы давно разогнал все спецслужбы.

Лида чуть заметно улыбнулась – быстро, как вспышка, которую тут же прячут.

– Театр у нас вообще место удобное, – сказала она. – Там все привыкли, что люди переодеваются. И что история – это то, что показывают со сцены.

Серёга вдруг вспомнил сообщение Наташки: «Не смейте приходить в театр. Особенно ты». И понял, что предупреждение могло быть не про Пеку и его характер. Оно могло быть про то, что в театре кто-то следит.

– Лида, – сказал он, – а вы… вы уже что-то расследуете?

Лида ответила не сразу. Она посмотрела на дверь, будто проверяла, нет ли лишних ушей, хотя уши, если бы были, всё равно сидели бы в стенах.

– У нас есть несколько странных дел, – сказала она наконец. – Не то чтобы «сериал», но… слишком много совпадений. И все они завязаны на документы, на подписи, на родню, которая внезапно появляется, и на людей, которые внезапно исчезают. А ещё на тех, кто умеет делать из бумаги реальность.

Серёга почувствовал, как у него по спине прошёл холодок. Он в своём мире тоже делал «из бумаги реальность» – портрет превращал фотографию в память. И от этой мысли стало неприятно, будто он случайно оказался на одной стороне ремесла с теми, кто этим ремеслом злоупотребляет.

– Вы хотите, чтобы я… что? – спросил он. – Написал заявление?

– Пока нет, – сказала Лида. – Пока я хочу понять: вы просто чувствительный художник или действительно видите то, что другим не видно.

Серёга усмехнулся.

– Вы сейчас как Юлька говорите.

– Психологи и полицейские иногда задают одинаковые вопросы, – ответила Лида. – Просто последствия разные.

Дверь снова щёлкнула. На этот раз шаги были тяжёлые и уверенные. В мастерскую вошёл Пека – один, без Наташки. Лицо у него было такое, как у человека, который по пути принял несколько решений и ни одно из них не понравилось.

Он увидел Лиду и сразу напрягся.

– О, – сказал он. – А это кто у нас?

– Лида Чепурная, – спокойно сказал Серёга. – Опер.

– Подполковник, – сухо представился Пека, будто это был пароль. – РВСН.

Лида подняла взгляд и посмотрела на него без особого впечатления.

– А я думала, вы из театра, – сказала она.

Пека моргнул. Серёга чуть не засмеялся: Лида попала ровно туда, где Пека был слаб – он не умел считывать шутки, если они не были поданы в виде приказа.

– Я не из театра, – сказал Пека. – Я по делу.

– Все по делу, – Лида кивнула на папку. – Даже художники.

Пека подошёл к столу и посмотрел на фотографию. Он не делал вид, что разбирается, но и не отмахивался. Его взгляд был прямой, будто он проверял объект на наличие угрозы.

– Лида, – сказал он, – вы пришли предупреждать или просить?

Лида чуть прищурилась.

– А вы пришли командовать или помогать?

Пауза получилась плотной, как дверной косяк. Серёга понял, что если сейчас их не развести, разговор превратится в соревнование характеров. А в соревновании характеров всегда проигрывает здравый смысл.

– Давайте проще, – сказал он. – У нас есть театр, грим и печати. У нас есть заказ на портрет человека, который… будто бы собран из кусочков. И у нас есть сестра, которая слышала лишнее и теперь её хотят, чтобы она «ничего не видела».

– Сестра где? – сразу спросила Лида.

– У Юльки будет, – ответил Пека. – Я её отвёз.

– Это правильно, – сказала Лида. – И неправильно тоже.

– Что значит «неправильно»? – нахмурился Пека.

Лида вздохнула.

– Это значит: если кто-то всерьёз крутит схемы с документами и подменами, то он обычно заранее знает, кто с кем дружит, кто кому муж, кто кому сестра. Вы увезли Наташу – хорошо. Но теперь вы обозначили маршрут.

Пека сжал челюсть. Серёга понял, что у Пеки в голове уже строится карта, и на этой карте только что появилась красная точка.

– Значит, надо сделать так, чтобы маршрут был ложный, – сказал Пека.

– Значит, надо сделать так, чтобы вы не начали войну в одиночку, – ответила Лида.

Серёга посмотрел на них и вдруг осознал, что они оба правы – и это худший вариант, потому что, когда правы оба, выбор становится вопросом характера, а не логики.

– Лида, – сказал Серёга, – у вас есть что-то конкретное? Фамилия, место, дата?

Лида достала блокнот.

– Есть один нотариус, – сказала она. – И есть несколько «родственников», которые появляются слишком вовремя. И есть человек, которого видели в разных местах под разными именами. Вы сейчас дали мне нитку – театр. Театр мне нравится. Потому что театр объясняет, как кто-то может выглядеть одним, а быть другим.

Серёга вспомнил, как Наташка говорила: «у нас пропали печати». Печати – это ведь тоже реквизит, только для взрослых спектаклей.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

Лида закрыла блокнот и посмотрела на него прямо.

– Я предлагаю вам сегодня никуда не лезть, – сказала она. – А завтра утром прийти ко мне и официально рассказать всё, что знаете. Спокойно. С датами. С именами. И с этой фотографией.

Пека открыл рот, явно собираясь сказать что-то про «время работает против нас», но в этот момент телефон Серёги завибрировал на столе.

Сообщение было от Юльки. Короткое, как диагноз:

«Наташа у меня. Но за нами, кажется, ехали. Серёж, это не паранойя. Это реально.»

Серёга поднял глаза на Пеку. Тот уже видел сообщение – по тому, как изменилось его лицо, стало понятно: в голове у него включился тот самый режим, в котором люди перестают спорить и начинают действовать.

Лида тоже поняла по их взглядам, что разговор закончился.

– Так, – сказала она, поднимаясь. – Адрес?

Пека уже доставал ключи.

– Поехали, – сказал он.

Серёга взял трость, папку с фотографией – и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему страшно не из-за смерти, а из-за жизни. Потому что смерть в его работе была конечной, а вот жизнь – любила продолжаться самым непредсказуемым образом.

Глава третья. Хвост и школьный психолог

Дорога до Юлькиного дома обычно занимала пятнадцать минут, если не считать светофоры и человеческую привычку ехать так, будто в багажнике лежит хрупкое чувство собственной важности. Сегодня пятнадцать минут превратились в отдельную жизнь: Пека вёл машину ровно, без рывков, но так, что Серёга понял – скорость он держит не по спидометру, а по внутреннему прибору «успеть раньше, чем станет поздно».

Лида сидела впереди рядом с Пекой и смотрела в боковое зеркало чаще, чем на дорогу. Это было не нервное, а рабочее движение – как у человека, который много раз ловил момент, когда «просто машина позади» перестаёт быть просто машиной.

Серёга на заднем сиденье держал папку с фотографией, будто она могла выскользнуть и убежать. Трость лежала рядом, и от её привычной тяжести становилось чуть спокойнее. Он ловил себя на том, что слушает не город, а паузы между звуками: слишком долгое молчание двигателя на перекрёстке, слишком ровный шум колёс рядом, слишком синхронный поворот.