Сергей ГПТович – Трость Тереща: Мёртвые подписи (страница 1)

Сергей ГПТович

Трость Тереща: Мёртвые подписи

Глава первая. Трость, портреты и подполковник

Терещ всегда узнавал людей по тому, как они держат голову, а не по словам. Это не было мистикой и уж точно не даром – скорее профессиональной деформацией, как у сапожника, который смотрит не на лицо, а на ботинки. Серёга рисовал тех, кого больше не позовёшь по имени, и потому привык к тишине в помещениях, где слова звучат лишними.

Утро в мастерской при ритуальном салоне начиналось одинаково: запах дешёвого кофе, гул холодильника, где хранились букеты «на случай срочного заказа», и приглушённые голоса за дверью – такие, какими разговаривают люди, когда боятся потревожить не покойника, а собственную совесть.

Серёга сидел у окна, положив трость на колени, как строгую линейку. Трость появилась после ДТП – сначала как обида на тело, потом как предмет, который дисциплинирует пространство. С ней он ходил медленнее, но видел больше. Когда ты вынужден считать шаги, ты автоматически начинаешь считать и прочие детали: кто как ставит стопу, кто как тянет время перед подписью, кто прячет взгляд в складку шторы.

– Серёг, ты опять в позе «грустный художник на подоконнике»? – в дверном проёме вырос директор салона Глеб Аркадьевич, которого в коллективе полушёпотом прозвали Панихидой. Не потому, что он был злодей, а потому, что любил торжественную интонацию даже когда просил заменить картридж в принтере.

Панихида держал папку как священник кадило: чуть выше груди, так, чтобы всем было видно важность момента.

– Работа есть, – сказал он. – Срочная. И… особенная.

Серёга перевёл взгляд на папку и не спросил «что случилось». В его сфере это звучало бы нелепо. В его сфере случалось одно и то же, просто по-разному.

– Особенная – это когда вы хотите скидку? – спокойно уточнил он.

– Особенная – это когда клиент нервный, – поправил Панихида и добавил, будто оправдываясь: – И платежеспособный.

Серёга взял папку. Внутри лежала распечатка фотографии, паспортные данные, пара бумажек с печатями. Всё привычное. Только фотография была… слишком аккуратная. Лицо на ней казалось правильным, как иллюстрация в учебнике: симметричные черты, неестественно ровный свет, почти студийный. Такие снимки часто приносили, когда человек не любил фотографироваться и семья выбирала «самое приличное». Но здесь было не это. Здесь было ощущение, будто лицо собрано из нескольких лиц – чуть-чуть.

Серёга не доверял ощущениям, но уважал их как сигнал тревоги.

– Срок? – спросил он.

– Сегодня к вечеру, – сказал Панихида. – И чтоб… достойно. Понимаешь?

Серёга кивнул. Он понимал. У всех «достойно» означало своё. Для кого-то – золотую рамку. Для кого-то – чтобы глаза были «как живые». Для кого-то – чтобы ни одна морщинка не напомнила, что жизнь всё-таки случалась.

Панихида уже ушёл, а Серёга всё смотрел на фотографию. Потом аккуратно, почти нежно, коснулся тростью пола и поднялся. Трость тихо щёлкнула – звук, который он слышал, когда собирался с мыслями.

В этот момент в мастерскую ворвался воздух с улицы и голос, который не умел шептать даже из вежливости.

– Терещ! Ты живой? – раздалось в коридоре, и через секунду в дверях появился Петька.

Петьку «Пекой» прозвали не за характер, хотя характер у него был горячий, а за фамильную привычку говорить так, будто каждое слово должно дойти до адресата через радиопомехи. Высокий, плечистый, в куртке, которая сидела на нём как форма даже без погон, он занимал пространство так, как будто пространство заранее было в его подчинении.

– Я тут, – сказал Серёга. – А ты чего орёшь? Тут вообще-то люди… в процессе.

Пека оглядел мастерскую, портреты на стенах, карандаши, ластики, чашку с засохшей кистью – и на секунду сбавил громкость.

– Извини. Профессиональная деформация, – сказал он и тут же, не моргнув, уточнил: – Ты чего трубку не берёшь?

– Я рисую, – Серёга показал на папку. – У меня работа.

– У тебя всегда работа, – Пека подошёл ближе, посмотрел на трость и, как всякий друг, сделал вид, что не смотрит. – Как нога?

– Нога как нога. На месте.

– Это ответ художника, – заметил Пека. – У военных всё проще: годен – не годен.

Серёга усмехнулся.

– Вот потому ты и подполковник, а я – человек с карандашом.

– Не «человек с карандашом», а специалист по визуальной идентификации, – серьёзно сказал Пека, будто заполнял анкету. – И я к тебе по делу.

– По какому?

Пека замялся на полсекунды. У него это выглядело как у танка: танк не умеет сомневаться, но иногда выбирает, какой стеной ехать.

– Ты Наташку давно видел?

Серёга поставил папку на стол.

– Сестру? Вчера. Она вечно в театре.

– Вот именно, – Пека поднял палец, как на построении. – В театре. А в театре – люди странные.

– Петь, ты сейчас обидишь половину города, – Серёга кивнул на свои кисти. – Мы с тобой вообще-то тоже не в шахматы зарабатываем.

– Я не про творчество, – Пека понизил голос, хотя и это у него звучало как «сообщение по громкой связи». – Мне нужна помощь. Наташка прислала сообщение… и потом перестала отвечать.

Серёга напрягся. Внутри всё стало чётким, как линия после хорошей заточки карандаша.

– Что за сообщение?

Пека достал телефон и показал экран. Там было коротко: «Если будут спрашивать – я ничего не видела. И не смейте приходить в театр. Особенно ты».

– «Особенно ты», – повторил Серёга и посмотрел на Пеку. – Это кому?

– Мне, – сухо сказал Пека. – Видимо, она считает, что я приду и устрою там учения.

– Ты бы устроил, – признал Серёга.

– Естественно, – ответил Пека, как будто это не упрёк, а характеристика. – Поэтому мы пойдём нормально. С тобой.

– Почему со мной?

– Потому что ты умеешь заходить тихо, – Пека оглядел Серёгу с ног до головы. – И потому что, когда ты смотришь, ты видишь. А я… я чаще проверяю, чем смотрю.

Серёга хотел ответить резко, но поймал себя на том, что другу, возможно, впервые трудно. Пека не просил – он ставил задачу. И всё равно это было просьбой.

– Ладно, – сказал Серёга. – После работы.

– После какой работы? – Пека ткнул пальцем в папку.

Серёга открыл папку и показал фото.

Пека посмотрел и нахмурился.

– Что не так? Обычный мужик.

– Не совсем, – Серёга провёл пальцем по краю распечатки, не касаясь лица – привычка, как у врача не трогать лишнее. – Смотри. Свет справа. Тень должна быть здесь. А она – вот. И ухо… ухо будто от другого человека. Видишь?

Пека посмотрел ещё раз и, к удивлению Серёги, не отмахнулся.

– Вижу, – сказал он. – Или мне уже кажется, потому что ты так сказал.

– Вот именно, – тихо ответил Серёга. – Мне тоже может казаться. Но обычно, когда кажется – потом оказывается, что не просто так.

Дверь в мастерскую снова открылась, и на пороге появилась Наташка.

Серёга всегда смеялся, что Наташка – единственный человек, который может выглядеть одновременно уставшей и победившей. Она была невысокая, крепкая, с энергией человека, который способен тащить на себе декорации и чужие нервы. В театре её звали по прозвищу – Толстяченок – и она носила его как медаль: не оправдывалась, не смущалась, просто жила в нём, как в удобной куртке.

– О, оба тут, – сказала Наташка и замерла, увидев Пеку. – А я же писала…

– Писала, – перебил Пека. – И потом исчезла. Объясняй.

Наташка закатила глаза – так закатывают глаза люди, у которых нет времени на чужую тревогу, потому что их тревога уже расписана по минутам.

– Я не исчезала. Я работала. У нас репетиция, премьера, режиссёр в истерике и реквизит в бегах.

– Какой реквизит? – спросил Серёга.

Наташка подошла ближе и понизила голос, что у неё означало «сейчас будет что-то серьёзное».