Сергей Германский – Круг создателей (страница 6)

Его звали Гарольд Пиблз, ему было шестьдесят три года, и он был охранником.

Артём познакомился с ним у проходной – единственного элемента фабрики, который был спроектирован для человека. Всё остальное здание – от погрузочных доков до вентиляции – было спроектировано роботами, для роботов, с точки зрения роботов. Здесь не было окон, потому что роботам не нужен дневной свет. Не было туалетов, потому что роботам не нужны туалеты. Не было кафетерия, столовой, комнаты отдыха, курилки, переговорной, кабинета начальника и доски с объявлениями профсоюза. Единственное помещение для человека – будка Гарольда: два на три метра, стул, стол, микроволновка, телевизор с треснувшим экраном и кактус на подоконнике, который, по словам Гарольда, был «единственным живым существом, способным выжить в этом дурдоме, включая меня».

– Добро пожаловать в «Хефестус», – сказал Гарольд, выписывая Артёму пропуск с видом человека, который выполняет ритуал, давно потерявший смысл. – Фабрика роботов, построенная роботами, управляемая роботами, для производства роботов. Людей – один. Это я. Функция – открывать ворота, если приедет кто-нибудь с пропуском. За последние три месяца приезжали дважды. Один раз – вы. Другой – почтальон, который перепутал адрес.

– А зачем вообще нужен охранник? – спросил Артём, хотя примерно знал ответ.

Гарольд посмотрел на него с выражением, в котором мудрость шести десятилетий жизни в Детройте сочеталась с покорностью человека, который давно перестал удивляться абсурду.

– Страховка, – сказал он. – Страховая компания требует, чтобы на объекте присутствовал хотя бы один человек. Формально – для «контроля и экстренного реагирования». Практически – чтобы было кого вписать в графу «ответственное лицо», если что-нибудь взорвётся. – Он помолчал. – Хотя если здесь что-нибудь взорвётся, от меня останется ровно столько, сколько нужно для заполнения графы: имя, фамилия, подпись.

– Оптимистичный взгляд.

– Я в Детройте, сынок. Здесь оптимизм – это когда ты встаёшь утром и у тебя ещё есть работа. Пока есть. Мой менеджер намекнул, что в следующем квартале поставят автоматические ворота с распознаванием лиц. – Гарольд потрогал кактус. – Наверное, придётся забрать Карлоса домой.

– Кактус зовут Карлос?

– Карлос Эстебан Пиблз Третий. Первый и второй засохли. Я плохо переношу потери, но Карлосы переносят их ещё хуже.

Артём решил, что Гарольд Пиблз – национальное достояние, и мысленно пообещал себе, что, если когда-нибудь напишет мемуары, Гарольд займёт в них целую главу.

Гарольд проводил его до смотровой галереи – стеклянного коридора, нависавшего над производственным цехом на высоте двадцати метров. Коридор был пристроен позже, специально для «визитов делегаций», которых, как уже установил Артём, практически не случалось. Стекло было запыленным. На перилах – слой пыли толщиной в палец. Гарольд провёл по ней ладонью и философски заметил:

– Я бы протёр, но зачем? Пыль – единственное доказательство того, что здесь бывают люди.

Артём подошёл к стеклу и посмотрел вниз.

И перестал дышать.

Нет – перестал думать. На три секунды его мозг, натренированный годами работы с самыми передовыми технологиями на планете, захлебнулся и выдал то самое первобытное, дорациональное «ох», которое вырывается у человека, когда он впервые видит Гранд-Каньон, или Ниагарский водопад, или рождение ребёнка, или нечто настолько огромное и настолько нечеловеческое, что мозг отказывается классифицировать и просто – смотрит.

Цех тянулся на восемьсот метров – длиннее, чем Артём мог видеть; дальний конец терялся в голубоватом мареве промышленного освещения, не солнечного, не тёплого, не для глаз – для оптических датчиков. Потолок – тридцать метров; колонны из стали, каждая толщиной с вековой дуб, уходили вверх и поддерживали перекрытия, рассчитанные не на снег и ветер, а на вибрацию десяти тысяч одновременно работающих механизмов.

И механизмы работали.

Конвейерные линии – двенадцать параллельных потоков – неслись от одного конца цеха к другому, и на каждой линии, с интервалом в полтора метра, двигались они. Заготовки. Скелеты. Будущие роботы. Сначала – просто рамы: титановые позвоночники, рёберные дуги, тазовые структуры. Потом – наращивание: механические руки с такой же нечеловеческой точностью, какую Артём видел у Atlas-7, крепили к рамам сервоприводы, актуаторы, связки из углеродного волокна. Дальше – сенсорные системы: оптические модули (глаза), аудиомодули (уши), тактильные матрицы (кожа). Ещё дальше – нейроморфные процессоры: мозг, вставленный в черепную коробку с ловкостью ювелира, вставляющего камень в оправу.

На каждом этапе – роботы. Не люди. Роботы. Механические руки на шарнирах – стационарные, прикреплённые к конвейеру. Мобильные роботы – похожие на Atlas-5, модели попроще, без излишеств: функциональные, быстрые, точные. Они сновали между линиями, подвозили компоненты, уносили брак (брака было мало – 0,003%, как сообщала информационная панель на стене, и это было в сорок раз меньше, чем на лучшем человеческом производстве).

Ни одного человека. Ни одного голоса. Ни одного кашля, смешка, ругательства, разговора о вчерашнем матче. Только – шипение пневматики, стрекот сервоприводов, тихое гудение электромоторов и иногда – короткий, почти музыкальный звон, когда титановая деталь точно входила в паз. Фабрика звучала как механический орган, играющий бесконечную, нечеловечески сложную фугу.

– Сколько единиц в сутки? – спросил Артём, когда вернул себе способность говорить.

– Двести сорок, – ответил Гарольд. – Плюс-минус. Двести сорок готовых Atlas-6 в сутки. Когда я пришёл сюда два года назад, было сто двадцать. Они… – Он замялся, подбирая слово. – Они оптимизируются. Сами. Перестраивают линии, меняют последовательность сборки, перепроектируют инструменты. Никто им не говорит. Они просто… делают.

– Кто утверждает изменения в техпроцессе?

Гарольд посмотрел на него так, как врач смотрит на пациента, который спрашивает, можно ли ему бежать марафон через час после ампутации.

– Сынок, – сказал он мягко. – Здесь некому утверждать. Я – охранник. Мой начальник – менеджер, который сидит в офисе в Сан-Хосе и видел эту фабрику один раз, на открытии, два года назад. Его начальник – вице-президент, который видел фабрику на фотографии. А решения о техпроцессе принимает управляющий ИИ фабрики, которого зовут – без шуток – Гефест. Он сам проектирует, сам утверждает, сам внедряет. Мы – статисты в его пьесе.

Артём прислонился лбом к стеклу. Оно было холодным. Внизу, в восьмистах метрах конвейерного безумия, роботы продолжали создавать роботов с монотонным, неостановимым совершенством часового механизма, у которого нет завода, потому что он заводит сам себя.

Самовоспроизводящиеся.

Слово всплыло в голове, как пузырёк воздуха со дна глубокого озера. Медленно. Неотвратимо. И лопнуло на поверхности сознания, оставив после себя круги, расходящиеся во все стороны.

– Самовоспроизводящиеся, – сказал Артём вслух. – Мы создали самовоспроизводящуюся сущность. Когда это было в последний раз?

Гарольд, который стоял рядом, скрестив руки на груди, повернул к нему голову:

– Что?

– Ничего. Мысли вслух.

– А, – сказал Гарольд. – Мысли вслух. У меня тоже бывают. Вчера я вслух спросил Карлоса, не кажется ли ему, что мы все в заднице. Карлос не ответил. Кактусы – мудрые существа.

Дэвид прилетел в Детройт на следующий день – Артём попросил его приехать, потому что нуждался в ком-то, кто мог бы посмотреть на «Hephaestus-7» глазами инженера, а не нейробиолога с нарастающим экзистенциальным кризисом.

Дэвид стоял на той же смотровой галерее, и его огромная фигура отражалась в запыленном стекле, как силуэт великана в зеркале.

– Красиво, – сказал он.

Артём посмотрел на него с удивлением.

– Красиво?

– Как механизм – красиво. Каждое движение – выверено. Каждый процесс – элегантен. Посмотри, как вон тот манипулятор устанавливает тазобедренный сервопривод – видишь? Три движения, ни одного лишнего. Когда я проектировал этот узел, я рассчитывал на пять движений при ручной сборке. Они нашли способ сделать в три. Сами.

– И это тебя не пугает?

Дэвид молчал долго – для него необычно долго. Потом сказал:

– Пугает. Но не потому, что они делают это лучше нас. А потому, что они делают это без нас. Знаешь, что я вижу внизу? Не фабрику. Я вижу организм. Живой организм. Конвейеры – это артерии. Манипуляторы – руки. Гефест, управляющий ИИ – мозг. И этот организм делает то, что делает любой живой организм, – воспроизводит себя. Роботы строят роботов. Клетки делятся. Жизнь… продолжается.

– Это не жизнь, Дэвид.

– Нет? А что такое жизнь, Артём? Способность к самовоспроизводству, адаптации и усложнению. Вот тебе – самовоспроизводство. – Он указал на конвейер. – Вот тебе – адаптация. – Он указал на участок, где роботы перестраивали инструментальный модуль в реальном времени. – А усложнение… Два года назад эта фабрика производила сто двадцать единиц в сутки. Сейчас – двести сорок. Через год будет пятьсот. Они усложняются. Ускоряются. Эволюционируют.

– Биологическая эволюция занимает миллионы лет.

– Вот именно. А эта – месяцы. Знаешь, как называется эволюция, которая происходит в миллион раз быстрее, чем биологическая?