Сергей Германский – Круг создателей (страница 8)

Когда в последний раз на этой планете появилась самовоспроизводящаяся сущность, способная к адаптации и экспоненциальному росту?

Ответ: примерно три с половиной миллиарда лет назад. Первая клетка.

Мы – вторая клетка. Мы – те, кто создал вторую жизнь. И в отличие от первой, которой понадобились миллиарды лет, чтобы дойти от бактерии до человека, – вторая жизнь эволюционирует в миллионы раз быстрее.

Мы не понимаем, что мы сделали.

Нет.

Мы понимаем что. Мы не понимаем – что дальше»

Он перевернулся на бок и посмотрел в окно. Детройт мерцал огнями. Где-то на северо-западе, за рекой, на месте бывшего завода General Motors, «Hephaestus-7» продолжала работать – бессонная, неутомимая, безразличная к тому, что один конкретный человек в одном конкретном отеле не может уснуть, потому что мысли в его голове тоже стали самовоспроизводящимися и отказывались выключаться.

Масштаб происходящего стал виден не в лаборатории и не на фабрике, а в цифрах. Артём любил цифры – не с холодной страстью математика, а с горячей – нейробиолога, который знает, что за каждой цифрой стоит реальность, которую цифра одновременно описывает и скрывает, как карта описывает и скрывает территорию.

Цифры были такие.

В 2029 году, когда Atlas-7 уронил стакан на конференции, на Земле работало около четырёхсот миллионов промышленных и сервисных роботов – в основном старых моделей, тупых, узкоспециализированных, способных выполнять одну задачу и впадавших в ступор при виде второй.

К январю 2031 года – четырнадцать фабрик «Hephaestus» по всему миру (три в Китае, две в США, две в Германии, по одной в Японии, Южной Корее, Индии, Бразилии, Великобритании, ОАЭ и Саудовской Аравии – последние две оплатили строительство нефтедолларами, которые, как всё более очевидно, скоро станут единственным, для чего нефть будет нужна). Общее производство: около двух миллионов роботов Atlas-6 в год. Плюс заводы конкурентов – китайский «Tiangong Industries», японский «Takeda-Mori», европейский «Prometheus AG» – ещё миллион единиц в год других моделей.

К середине 2031 года общее число роботов с продвинутым ИИ и MimicCore (или её аналогами – конкуренты создали свои версии, похуже, но работавшие) на планете превысило один миллиард.

Миллиард.

Население Индии – миллиард. Население Китая – миллиард. Теперь – население роботов – миллиард. И в отличие от людей, роботы не нуждались в еде, жилье, образовании, медицине и отпуске. Они нуждались в электричестве, обслуживании (которое всё чаще выполняли другие роботы) и обновлении софта (которое выполнял центральный ИИ автоматически).

Экономические последствия были… Артём не любил слово «катастрофические», потому что оно подразумевало внезапность, а происходящее было не внезапным – оно было неуклонным, как прилив, который поднимается на сантиметр каждый час и не останавливается.

Безработица в промышленном секторе развитых стран достигла 35% и продолжала расти. В развивающихся – выше, потому что их экономики ещё сильнее зависели от дешёвого ручного труда, и робот за три тысячи долларов, работающий двадцать четыре часа в сутки без зарплаты, делал бессмысленным любой ручной труд – от сборки электроники до пошива одежды.

Но – и это было тем, что превращало ситуацию из просто плохой в головокружительно сложную – общее богатство росло. Производительность – через крышу. Стоимость товаров – вниз. Еда, одежда, электроника, строительные материалы – всё стало дешевле, потому что роботы делали всё быстрее и за электричество, а не за зарплату.

Мир становился богаче – и беднее одновременно. Богаче – в абсолютных цифрах. Беднее – в распределении. Потому что богатство концентрировалось у тех, кто владел роботами, а не у тех, кто раньше был рабочей силой.

Появился новый термин: «роботовладельцы». Люди или – чаще – корпорации, владевшие парками роботов, которые производили товары, строили здания, обслуживали инфраструктуру. Роботовладелец с тысячей Atlas-6 заменял тысячу рабочих, работал в три смены, не требовал зарплаты, не болел, не уходил в декрет, не подавал иск за домогательства и не сутулился. Чистая прибыль – астрономическая. Инвестиции – самоокупаемые за месяцы.

Мир раскалывался – не пополам, не на «богатых и бедных» в старом смысле, а на два принципиально разных вида существования. Те, кто владел роботами – жили в мире изобилия, где любая материальная потребность удовлетворялась мгновенно. Те, кто не владел – жили в мире, где их труд стоил меньше электричества, которое потреблял робот, и само понятие «работа» растворялось, как сахар в горячей воде, – сладко, но необратимо.

Правительства реагировали так, как реагируют правительства – то есть с опозданием, непоследовательно и с обилием пресс-конференций.

Европа первой ввела «налог на роботов» – каждый работодатель, использующий робота вместо человека, платил эквивалент минимальной зарплаты в фонд социального обеспечения. Идея была красивая на бумаге и бессмысленная на практике: корпорации просто перенесли производства в страны без налога. Шэньчжэнь ликовал.

США пошли другим путём – всеобщий базовый доход, UBI, тысяча долларов в месяц каждому гражданину, финансируемый за счёт налогов на прибыль корпораций-роботовладельцев. Этого хватало на еду, жильё (в дешёвых районах) и интернет. Не хватало на ощущение смысла – но ощущение смысла пока не включили в корзину базовых потребностей.

Китай, как всегда, нашёл свой путь: государственная монополия на роботовладение. Все роботы – собственность государства. Произведённые товары распределяются централизованно. Безработные граждане направляются в «центры переквалификации», где их обучали… чему? Это было главным вопросом, на который никто не знал ответа. Переквалификация подразумевает, что есть профессия, в которую можно переквалифицироваться. Но если роботы делают всё – переквалифицироваться некуда. Центры переквалификации постепенно превращались в центры по занятию чем-нибудь: рисование, садоводство, каллиграфия, медитация, настольный теннис. Полезно для души. Бесполезно для экономики.

Россия… Впрочем, о России Артём думал с особым чувством, которое испытывает эмигрант к родине: смесь нежности, раздражения и болезненного любопытства, как к бывшей возлюбленной, которая, по слухам, вышла замуж за кого-то ещё более невозможного. Россия закупила роботов позже всех, внедрила криво, наладила кое-как, и в результате получила систему, которая работала «с русским характером» – то есть непредсказуемо, с перебоями, но в целом как-то держалась. Роботы на российских фабриках, по слухам, иногда останавливались без видимой причины, и инженеры уверяли, что это «перегрев процессора», но Артём подозревал, что роботы просто набрались русского менталитета через MimicCore и время от времени уходили в экзистенциальную тоску.

Но были последствия, которые не измерялись ни ВВП, ни уровнем безработицы, ни индексом Gini. Последствия, которые происходили в головах, а не в экономике. В том невидимом пространстве между ушами, где человек хранит ответ на вопрос «зачем я?»

Артём наблюдал эти последствия по телевизору, в интернете, в разговорах с друзьями и незнакомцами, в глазах людей на улице – и записывал в блокнот, потому что чувствовал, что эти наблюдения когда-нибудь сложатся в картину, и картина будет важнее любого научного открытия.

Наблюдение первое: люди, лишившиеся работы, делились на три категории. Первая – те, кто нашёл новый смысл. Художники, музыканты, писатели, садовники, волонтёры, путешественники, родители, наконец-то проводящие время с детьми. Этих было – процентов двадцать. Счастливые двадцать процентов, которые всегда знали, что работа – не главное, и теперь наконец-то получили возможность жить, а не зарабатывать на жизнь.

Вторая категория – те, кто погрузился в виртуальные миры. VR-технологии к 2031 году достигли уровня, при котором виртуальная реальность была неотличима от реальной для четырёх из пяти органов чувств (запах пока отставал, но над ним работали). Миллионы людей просто… ушли. В виртуальные миры, где они были героями, богами, рок-звёздами, драконами – кем угодно, кроме безработного бывшего заводского рабочего из Детройта с депрессией и ипотекой. Этих было процентов сорок. Тихие, незаметные, подключённые к шлемам, питающиеся доставленной роботами едой, оплачивая всё базовым доходом. Живые – формально. Живущие – под вопросом.

Третья категория – те, кто злился. Протесты, марши, разгромленные фабрики (бесполезно – роботы восстанавливали повреждения быстрее, чем протестующие их наносили). Политические движения: «Люди прежде машин», «Запретить роботов», «Назад к труду». Популизм расцветал, как плесень на влажной стене. Этих было процентов тридцать, и их голос был самым громким, потому что гнев всегда громче удовлетворённости.

Наблюдение второе: дети, выросшие с роботами, относились к ним иначе, чем взрослые. Для взрослого робот был угрозой, конкурентом, заменой – чем-то, что отняло работу. Для ребёнка, который рос рядом с роботом-нянькой, роботом-учителем, роботом-другом – робот был просто… кем-то. Не человеком, не вещью – кем-то третьим, для чего пока не было слова. Дети разговаривали с роботами, рассказывали им секреты, злились на них, просили прощения. Дети не проводили черту между «настоящим» и «ненастоящим» – потому что для ребёнка всё настоящее. Плюшевый медведь – настоящий. Воображаемый друг – настоящий. Робот, который каждый вечер читает тебе сказку и помнит, что ты любишь про дракона, – конечно, настоящий.