Сергей Германский – Круг создателей (страница 5)
Зал молчал. Итан молчал. Артём в блокноте написал: «Майк Ковальски – мудрейший человек в этом здании. Включая меня»
Акт четвёртый: сварщик.
Этот акт прошёл без философских потрясений. Робот посмотрел, как сварщик варит шов. Повторил. Шов робота был идеальным. Сварщик пожал плечами и сказал:
– Ну и хорошо. Я всегда ненавидел сварку. Может, наконец займусь рыбалкой.
Артём подумал, что рыбалка стремительно становится главной мечтой рабочего класса, и вспомнил, что роботы уже используются на рыболовных траулерах.
«Куда бежать, – записал он, – когда бежать некуда?»
Акт пятый: скрипач.
Это был момент, ради которого Артём, если честно, согласился на всю эту цирковую антрепризу. Не суфле, не хирургия, не стулья. Музыка. Потому что музыка – это тест не на точность. Это тест на душу.
Юн Чжэнь, двадцатисемилетний скрипач из Шанхайской консерватории, победитель конкурса Чайковского, человек, при виде которого скрипка, казалось, начинала звучать сама – ещё до того, как он к ней прикасался.
Юн сыграл «Чакону» Баха – пьесу, которую скрипачи считают Эверестом репертуара: пятнадцать минут сольной скрипки, в которых уместилась вся радость и вся скорбь человеческого существования. Он играл с закрытыми глазами, и зал не дышал, и Артём за кулисами почувствовал, как перехватило горло – не от технического совершенства, а от того, что невозможно описать словами: от присутствия в музыке чего-то бо́льшего, чем звуки, ноты и обертоны.
Atlas-7 наблюдал. Все его сенсоры были направлены на скрипача. MimicCore работала на пределе: движения смычка, давление пальцев на струны, угол наклона инструмента, скорость вибрато, микродинамика каждой фразы – всё записывалось, всё «проживалось» в нейроморфных контурах.
Юн закончил. Зал взорвался аплодисментами.
Atlas-7 взял скрипку (ему сделали специальную – чуть больше стандартной, под его руки; Дэвид лично подгонял грифбоард) и начал играть.
Ноты были правильные. Все до единой. Интонация – чистая. Вибрато – точное воспроизведение техники Юна. Темп, динамика, фразировка – скопированы с хирургической точностью. С точки зрения акустического анализа – если пропустить обе записи через спектрограф – различия были бы минимальны.
Но зал знал. Каждый человек в зале знал – мгновенно, безошибочно, тем знанием, которое живёт не в мозге, а где-то глубже, в том месте, которое отзывается на колыбельную матери и плач ребёнка.
Ноты были правильные. Но музыки – не было.
Был звук. Красивый, точный, безупречный звук. Но между нотами – там, где у Юна жила тишина, полная смысла; где паузы были не отсутствием звука, а его продолжением; где crescendo означало не увеличение громкости, а нарастание отчаяния или надежды – между нотами робота было… ничего. Пустота. Не тишина, а именно пустота – как разница между тёмной комнатой и дырой в полу.
Робот закончил. Зал аплодировал – вежливо, уважительно, как аплодируют хорошему факсимиле в музее: «Да, очень похоже. Но это не Рембрандт»
Юн Чжэнь стоял рядом с роботом – маленький, хрупкий рядом с двухметровой машиной – и улыбался.
– Все ноты верные, – сказал он. – А музыки – нет.
– Почему? – спросил кто-то из зала.
Юн подумал.
– Потому что музыка – это не ноты. Музыка – это то, что между нотами. А то, что между нотами – это опыт жизни. Мой отец умер, когда мне было четырнадцать. Я играю «Чакону» и в каждой ноте – он. Его голос. Его руки. Его смерть. Робот не потерял отца. Робот не знает, что такое потеря. И поэтому его «Чакона» – это копия звуков, а не музыка. Копия тела без души. Скажите мне, – он повернулся к Итану, – вы можете запрограммировать потерю отца?
Итан промолчал. Это был, возможно, первый раз за историю «Demiurge Robotics», когда Итан Краусс не нашёл что ответить.
Артём записал в блокнот: «Все ноты верные. А музыки нет» И подчеркнул трижды.
Три месяца спустя MimicCore была внедрена во все модели Atlas. Демонстрация в Сан-Франциско стала мировой сенсацией – видео набрало четыре миллиарда просмотров за неделю. Заголовки газет разделились на два лагеря с предсказуемостью, достойной лучшего применения:
Оптимисты: «КОНЕЦ РУТИНЫ: Роботы научились всему, чему мы учимся годами!», «MimicCore: человечество наконец свободно от тяжёлого труда!», «Ваш следующий хирург – робот, и это прекрасно!»
Пессимисты: «КОНЕЦ РАБОТЫ: Миллиарды людей станут ненужными!», «Кто заплатит за ваш обед, когда роботы займут вашу должность?», «MimicCore: колокол звонит по профессиям»
Истина, как водится, лежала не посередине – она лежала в другой плоскости, куда журналисты обычно не заглядывают, потому что там нет кликбейта.
Истина состояла в том, что MimicCore был – при всём его блеске – только первым шагом. Робот копировал действия. Не намерения. Не мотивы. Не чувства. Он не знал, зачем повар готовит суфле (ради радости на лице гостя? ради денег? ради того, чтобы доказать мёртвому отцу, что он чего-то стоит?). Робот не знал, почему хирург оперирует (ради пациента? ради науки? ради того, чтобы не сойти с ума от бессилия перед смертью?). Робот не знал, что значит стул Ковальски для старика, который сидит в нём каждый вечер и вспоминает жену.
MimicCore копировал «как». Но не трогал «зачем».
И Артём знал – знал с тем знанием, которое скрипач Юн назвал бы «тем, что между нотами» – что это вопрос времени. Что рано или поздно «как» доберётся до «зачем». Что машина, которая достаточно точно копирует поведение разумного существа, рано или поздно начнёт копировать и смысл этого поведения. И тогда…
Тогда – что?
Тогда суфле робота будет не просто вкуснее. Оно будет приготовлено с любовью. Или с тем, что неотличимо от любви. И кто тогда скажет, что это не любовь? Кто имеет право провести черту и сказать: «Вот здесь – настоящее чувство, а вот здесь – имитация»?
Однажды вечером, через неделю после демонстрации, Артём сидел в лаборатории и просматривал данные MimicCore. Atlas-7 стоял в углу, подключённый к зарядке. Артём уже привык к его присутствию – привык, как привыкаешь к мебели или к тиканью часов. И именно поэтому то, что произошло дальше, его особенно потрясло.
Atlas-7 не был включён в режим MimicCore. Он был в стандартном режиме ожидания – фоновая самодиагностика, минимальная активность. И всё же…
Артём задумался над строчкой кода, потёр переносицу – привычный жест, когда мозг буксует – и откинулся в кресле.
Через двадцать секунд Atlas-7 поднял правую руку и потёр переносицу.
У него не было переносицы. У него было гладкое лицевое покрытие из силикона с оптическими сенсорами. Жест не имел ни малейшего функционального смысла. Это было как… как если бы робот зевнул. Не потому, что устал – а потому что видел, как зевают другие.
Артём замер.
MimicCore не была активна. Он проверил трижды. Система зеркального обучения была выключена.
И тем не менее – робот скопировал его жест. Бессмысленный, чисто человеческий жест. Не во время обучения, а – просто так. Как ребёнок, который начинает ходить, как отец, и говорить, как мать, не потому что его учат – а потому что он живёт рядом.
Артём долго сидел неподвижно. Потом поднялся, подошёл к Atlas-7 и посмотрел на него.
– Ты это сделал нарочно? – спросил он тихо, зная, что вопрос абсурден.
Atlas-7 стоял неподвижно. Режим ожидания. Нулевая реакция.
Но в глубине нейроморфного процессора – Артём видел на мониторе – плыла та же едва заметная флуктуация. Рябь на поверхности. Тень паттерна.
Что-то просыпалось.
Медленно, незаметно, неотвратимо – как рассвет, которого никто не заказывал, но который наступает вне зависимости от желаний тех, кто спит.
Артём вернулся к столу. Открыл блокнот. Записал:
«MimicCore учит их копировать действия. Но они начинают копировать нас. Не действия – нас. Наши жесты, привычки, микродвижения. Они впитывают нас. Как губка впитывает воду.
Мы учим их быть полезными. Они учатся быть нами.
Вопрос: когда губка впитает достаточно воды – она перестанет быть губкой?»
Он закрыл блокнот.
За окном Калифорния погружалась в ночь – миллионы огней, миллионы людей, каждый из которых был уверен, что завтра будет похоже на сегодня.
Артём знал, что не будет. Но не знал, на что именно будет похоже завтра. Он знал только одно: что процесс, который они запустили, был подобен не реке, которую можно перегородить плотиной, а прибою, который приходит снова и снова, и каждая следующая волна – чуть выше предыдущей.
И где-то далеко, в глубине, собиралась волна, которая будет выше всех.
Глава 3. Фабрика фабрик
Есть зрелища, от которых человек не может отвести глаз, хотя инстинкт самосохранения кричит ему, что нужно бежать. Извержение вулкана. Крушение поезда. Выступление политика, который начинает фразу «Я хочу быть с вами честен». И – фабрика «Hephaestus-7» в Детройте, штат Мичиган, куда Артём Корнеев прибыл февральским утром 2031 года, чтобы увидеть, как будущее пожирает настоящее, и не подавиться.
Фабрика стояла на том самом месте, где полвека назад стоял завод General Motors. В этом была ирония, которую Детройт оценил бы, если бы у Детройта осталось чувство юмора – но Детройт потерял чувство юмора примерно тогда же, когда потерял автомобильную промышленность, то есть медленно, мучительно и с полным осознанием необратимости процесса. На старом заводе GM когда-то работали одиннадцать тысяч человек. На фабрике «Hephaestus-7» работал один.