Сергей Германский – Круг создателей (страница 4)

– Он сказал «революция»?

– Да.

– Люди, которые небрежно произносят слово «революция», обычно не представляют, сколько крови она стоит.

– Это метафора, Лина.

– Пока – метафора.

Три месяца Артём не помнил. То есть помнил, конечно – каждый день, каждую ночь, каждую чашку кофе и каждый сбой в системе, – но помнил как единый, слипшийся ком времени, не разделённый на дни и ночи, будни и выходные, обеды и ужины. Он помнил это как музыкант помнит запись альбома: по звукам, а не по календарю. Щелчок клавиатуры. Гудение серверов. Мат Зои по видеосвязи, когда защита какой-нибудь базы данных в очередной раз не поддавалась… Нет, Зои тогда ещё не было. Это позже. Тогда был мат Лины, когда нейроморфные контуры в тысячный раз отказывались стабилизироваться при переходе от мелкой моторики к грубой.

Проблема была в масштабировании. MimicCore великолепно работала на задачах одного типа – мелких, точных, однообразных. Сложить самолётик – да. Нарезать морковку – да. Закрутить болт – великолепно. Но когда задача требовала переключения между типами движений – от тонкого к грубому, от быстрого к медленному, от точного к приблизительному – система спотыкалась. Как пианист, который блестяще играет гаммы, но не может исполнить пьесу, потому что пьеса – это не последовательность гамм, а переходы между ними.

Решение нашёл Дэвид, и нашёл его не в нейробиологии, а – кто бы мог подумать – в поэзии.

– Ритм, – сказал он однажды в два часа ночи, когда лаборатория пахла остывшей пиццей и отчаянием. – Проблема в ритме. Человеческое тело не переключается между типами движений – оно течёт из одного в другое. Как строка стиха перетекает в следующую. Анжамбеман. Перенос. Движение не заканчивается, когда начинается следующее – они перекрываются. Наложите буфер перехода. Пусть процессор не завершает один паттерн перед началом другого, а растворяет один в другом.

Артём смотрел на Дэвида три секунды, потом повернулся к Лине.

– Он только что решил нашу проблему метафорой из поэтики.

Лина, чья левая бровь уже была поднята на максимальную высоту и не собиралась опускаться:

– Я ненавижу, когда поэзия работает лучше, чем математика.

Но она реализовала «буфер перехода» за двое суток, и MimicCore перестала спотыкаться.

К июню Atlas-7 с обновлённой MimicCore был готов к публичной демонстрации. Итан, разумеется, превратил демонстрацию в шоу – он нанял режиссёра из Голливуда, арендовал театр в Сан-Франциско и пригласил не только журналистов, но и поваров, хирургов, музыкантов, плотников, сварщиков и одного жонглёра (не Дэвида – профессионального, из Cirque du Soleil; Дэвид слегка обиделся).

Шоу состояло из пяти актов, и каждый вонзался в реальность как нож в масло.

Акт первый: повар.

На сцену вышел Жан-Пьер Морель, шеф-повар парижского ресторана с двумя звёздами Мишлен, маленький, усатый, с руками, которые двигались так, словно дирижировали оркестром из ингредиентов. Он приготовил суфле. Не какое-нибудь суфле – шоколадное суфле Grand Cru с ганашем из боливийского какао и карамелизированными физалисом, блюдо, на освоение которого у его учеников уходило два года.

Atlas-7 стоял рядом и смотрел.

Жан-Пьер работал двадцать две минуты. Каждое движение – выверенное, элегантное, отточенное тридцатью годами практики. Взбить белки – точными круговыми движениями, запястье расслабленно, локоть неподвижен. Растопить шоколад – на водяной бане, температура – 47 градусов, ни градусом больше, иначе шоколад зернится. Соединить – медленными, нежными движениями снизу вверх, не размешивая, а складывая, как письмо в конверт.

Суфле вышло идеальным. Зал аплодировал. Жан-Пьер раскланялся с достоинством человека, который знает себе цену и выставляет счёт соответственно.

– Теперь, – сказал Итан, и его глаза горели как угли в камине сумасшедшего, – ваша очередь.

Atlas-7 подошёл к рабочей станции. Те же ингредиенты. Те же инструменты. И – MimicCore, в которой теперь жило полное нейронное отражение двадцати двух минут работы лучшего кондитера Парижа.

Робот начал готовить.

Зал затих.

Движения робота были… другими. Не копией Жан-Пьера – интерпретацией. MimicCore не просто запомнила последовательность действий – она извлекла из них суть: оптимальные углы, идеальные скорости, точные температуры. То, к чему Жан-Пьер шёл тридцать лет интуиции и практики, Atlas-7 вычислил за двадцать две минуты наблюдения и выполнил с точностью, недоступной человеческим рукам.

Суфле вышло за девятнадцать минут. На три минуты быстрее.

Жан-Пьер попробовал оба – своё и роботово. Его лицо прошло через последовательность выражений, которую Артём из-за кулис наблюдал с болезненным сочувствием: удивление – недоверие – повторная дегустация – недоверие снова – и наконец, нечто среднее между восхищением и тихим, экзистенциальным ужасом.

– Оно лучше, – сказал Жан-Пьер. Голос был ровный, но пальцы, державшие ложку, слегка дрожали. – На волосок. На один вздох. Но – лучше. Текстура чуть воздушнее. Карамель чуть глубже. Как будто… – Он помолчал. – Как будто он приготовил суфле, которое я всю жизнь хотел приготовить, но мои руки были недостаточно точны.

В зале – тишина. Потом – шквал аплодисментов.

Жан-Пьер не аплодировал. Он стоял, глядя на суфле робота, и на его лице было выражение человека, который только что увидел закат солнца своей профессии – прекрасный и необратимый.

После шоу он напился в баре отеля. Бармен (человек, пока ещё человек) налил ему четвёртый бокал бургундского и деликатно спросил, всё ли в порядке.

– Тридцать лет, – сказал Жан-Пьер, глядя в вино. – Тридцать лет я учился. Обжигал пальцы. Резал руки. Плакал, когда суфле падало. Засыпал на кухне. Разводился дважды. Тридцать лет – чтобы машина посмотрела на меня двадцать минут и сделала лучше.

Он допил вино.

– Впрочем, – добавил он с внезапной улыбкой, которая была грустной и храброй одновременно, – суфле она, может, и готовит лучше. Но напиться от отчаяния – это она пока не умеет. И это, месье, тоже искусство.

Акт второй: хирург.

Доктор Анна Бергман, нейрохирург из Каролинского института в Стокгольме, специалист по операциям на спинном мозге. Маленькая, жилистая, с глазами, которые видели вещи, о которых большинство людей предпочитают не знать. Руки – легендарные: коллеги говорили, что Анна Бергман может оперировать на пылинке и при этом не повредить атомы.

Она провела демонстрационную операцию на синтетическом симуляторе спинного мозга – полимерная модель, неотличимая от настоящего по физическим свойствам. Удаление микроскопической опухоли из позвоночного канала, между нервными корешками, в пространстве размером с рисовое зерно.

Atlas-7 наблюдал.

Потом – повторил.

Результат: робот выполнил операцию за 67% времени, с нулевым повреждением окружающих нервных волокон (у Бергман – 0,3% повреждения, что считалось феноменальным результатом; у среднего хирурга – 2-4%).

Доктор Бергман, в отличие от Жан-Пьера, не пришла в отчаяние. Она пришла в восторг.

– Наконец-то, – сказала она, снимая перчатки. – Наконец-то мои пациенты получат то, что заслуживают – руки, которые не устают, не дрожат и не ошибаются. – Она повернулась к залу. – Знаете, сколько раз я не спала ночь перед операцией, потому что боялась, что мои руки дрогнут? Каждый раз. Каждую операцию за двадцать три года. Если эта машина может избавить хирургов от этого страха и пациентов от этого риска – слава богу. Я с удовольствием уйду на рыбалку.

Артём из-за кулис подумал, что реакция Бергман – самая здоровая из всех. Она смотрела на робота не как на конкурента, а как на инструмент, который делает её работу лучше, чем она сама. Без эго. Без страха. С облегчением.

«Но не все будут как Бергман, – написал он в блокноте. – Большинство будут как Жан-Пьер»

Акт третий: плотник.

Майк Ковальски, шестидесятилетний плотник из Портленда, штат Орегон. Пришёл в потёртых джинсах и клетчатой рубашке, среди блистающей публики выглядел как медведь на балетном конкурсе – и нисколько этим не смущался.

Майк строил мебель вручную сорок лет. Его стулья – знаменитые «стулья Ковальски», каждый – ручная работа, каждый – уникальный, каждый – стоит как подержанный автомобиль, и очередь на них – два года.

Он молча построил стул на сцене. За сорок минут, из дубовых заготовок, ручным инструментом. Зал смотрел, заворожённый, – в движениях Майка была та особая красота мастерства, которая не нуждается в объяснении: каждый удар стамески – точный, каждый распил – как нота в мелодии, которую играет древесина.

Atlas-7 наблюдал. И повторил.

Стул робота был безупречен. Технически. Геометрически. Функционально. Каждый шип вошёл в паз с точностью до сотой доли миллиметра. Поверхность – идеально гладкая. Углы – идеально ровные.

Майк посмотрел на оба стула – свой и робота. Провёл ладонью по сиденью своего. Потом – робота.

– Этот, – он указал на стул робота, – лучше собран. Факт. Точнее, ровнее, крепче, наверное. – Пауза. – Но на нём никто не захочет сидеть.

– Почему? – спросил Итан, чья улыбка дала первую микроскопическую трещину.

Майк пожал могучими плечами:

– Потому что он – никакой. Идеально ровная поверхность, точные углы… Это же не стул. Это – чертёж стула. А люди сидят не на чертежах. Люди сидят на вещах, в которых есть… – Он поискал слово. – Ну, след. Вот здесь, – он провёл пальцем по сиденью своего стула, – чуть-чуть, на волосок, неровность. Это не брак. Это моя рука дрогнула на тридцать второй минуте, потому что я вспомнил, как отец учил меня держать стамеску. Мне было семь. Он положил свои руки поверх моих. И вот эта неровность – это не ошибка. Это – память. А у вашего робота нет памяти. У него – файлы.