Сергей Германский – Круг создателей (страница 2)

Артём работал на Итана шесть лет и за это время научился трём вещам: во-первых, Итан почти всегда был прав в том, что касалось направления; во-вторых, он почти всегда был неправ в том, что касалось сроков; в-третьих, работать с гением – это как жить рядом с вулканом: вид прекрасный, почва плодородная, но нужно быть готовым бежать в любой момент.

«Demiurge Robotics» занимала четырёхэтажное здание из стекла и бетона, спроектированное модным архитектором, который, видимо, представлял себе рабочую среду будущего как аквариум: прозрачные стены, открытые пространства, ни одного закрытого кабинета, кроме кабинета Итана, который был закрыт не по желанию Итана (он предпочитал работать в общем зале), а по требованию службы безопасности (Итан имел привычку обсуждать сверхсекретные проекты голосом, который был слышен на соседней улице).

Лаборатория нейроморфных процессоров, где работал Артём, располагалась в подвальном этаже – не потому, что была секретной (хотя была), а потому что процессоры требовали стабильной температуры, минимальной вибрации и отсутствия прямого солнечного света. Артём шутил, что работает в условиях, идеальных для выращивания шампиньонов, и что однажды на его столе действительно вырастут грибы, и никто не заметит разницы.

Команда Артёма состояла из двадцати трёх человек, и среди них были двое, без которых он не мог представить ни работу, ни – если честно – свою жизнь, хотя признать это вслух ему было проще, чем пережить ещё один разговор с HR-отделом о «необходимости тимбилдинга».

Лина Чэнь была на шесть лет моложе Артёма, на полголовы ниже (что она компенсировала каблуками, которые, по её словам, были «инструментом психологического воздействия, а не модным аксессуаром») и на порядок беспощаднее в интеллектуальных спорах. Она родилась в Шанхае, выросла в Ванкувере, получила докторскую степень в MIT за работу по обучению нейросетей, которая была настолько элегантна, что её научный руководитель, прочитав диссертацию, сказал: «Либо это гениально, либо я слишком стар, чтобы понять, что это ерунда». (Это было гениально.)

Лина верила в данные и кофе – примерно в таком порядке. Она не верила в интуицию, предчувствия, «странные ощущения» и прочее, что не поддавалось квантификации. Когда Артём однажды сказал, что у него «нехорошее чувство» по поводу одного эксперимента, Лина ответила:

– Опиши «нехорошее чувство» в числовых показателях, и я запущу анализ. А пока это не данные, а метеоризм.

Она была права. Эксперимент прошёл без проблем. Артём скрипнул зубами и признал, что интуиция – ненадёжный инструмент. Но в блокноте всё равно записал: «Лина – блестящий учёный. Когда-нибудь её убьёт неспособность бояться того, что нельзя измерить»

Он до сих пор не знал, было ли это пророчеством или ворчанием.

Дэвид Олатунджи был человеком, который опровергал стереотипы самим фактом своего существования. Нигериец ростом метр девяносто пять, весом сто десять килограммов, с кулаками размером с небольшую дыню – он по всем законам голливудского кастинга должен был играть вышибалу или боксёра. Вместо этого он был одним из лучших инженеров-механиков на планете, специалистом по бионическим приводам, и человеком, который мог расплакаться от красивого сонета.

Дэвид конструировал тела роботов, и делал это с одержимостью скульптора и точностью часовщика. Каждый сустав Atlas-7 – его работа. Каждое сухожилие из углеродного волокна – его расчёт. Он относился к роботам не как к машинам – а как к произведениям искусства, которым не повезло стать полезными.

– Машина – это то, что выполняет функцию, – говорил он, нежно подтягивая микроскопический болт в коленном сочленении Atlas-7. – А это – форма, которая ищет содержание. Как сонет до того, как его написали.

Артём, который за шесть лет работы с Дэвидом привык к тому, что разговоры о шарнирных механизмах могут в любой момент перейти в разговоры о Шекспире, кивнул и протянул ему нужный ключ.

– Сонет – четырнадцать строк, – сказал Артём. – Сколько степеней свободы у Atlas-7?

– Двести сорок семь, – ответил Дэвид. – Гораздо более выразительная форма.

Были и другие люди в жизни Артёма, конечно. Была, например, Марина – бывшая жена, которая ушла от него три года назад не потому, что разлюбила (она говорила, что любит его до сих пор, и он ей верил, потому что Марина была патологически неспособна врать, что делало её непригодной для светских вечеринок, но идеальной для брака, – идеальной, если бы муж хотя бы иногда возвращался с работы раньше полуночи).

– Ты женат на своих процессорах, Артём, – сказала она в тот последний разговор, спокойно, без слёз, что было хуже слёз. – И я не собираюсь конкурировать с нейроморфной архитектурой. У неё больше нейронных связей.

Артём хотел ответить что-нибудь остроумное, но вместо этого просто молчал, и Марина ушла, оставив ему дом, кота (кот через месяц тоже ушёл, но это было связано с соседкой, у которой был корм получше, а не с экзистенциальным кризисом) и ноющее чувство, что он упустил что-то важное ради чего-то важного, и самое ужасное – он до сих пор не знал, какое из двух было важнее.

Марина преподавала философию в Стэнфорде. Они виделись раз в месяц – ужинали, разговаривали, иногда смеялись, иногда молчали. Это были единственные часы, когда Артём чувствовал себя не учёным и не инженером, а просто человеком – со всеми глупостями, слабостями и нелепостями, которые делали людей людьми.

В ночь после конференции, лёжа в постели и глядя в потолок (потолок был белый, ровный и совершенно неинформативный, что не мешало Артёму пялиться на него по сорок минут каждую ночь), он думал об Atlas-7 и о его взгляде.

Не о технических параметрах. Не о багах и не о микроразрядах. О взгляде.

Артём был нейробиологом по образованию – первая степень, Московский университет, 2009 год – и знал о взгляде больше, чем большинство людей на Земле. Он знал, что человеческий взгляд – это не просто оптическая функция. Это – намерение. Когда человек смотрит на другого человека, активируются области мозга, связанные с теорией разума, эмпатией, прогнозированием чужого поведения. Взгляд – это не ввод данных. Взгляд – это начало отношений.

Когда Atlas-7 посмотрел на него, ни одна из этих областей не могла быть активирована. У Atlas-7 не было теории разума. Не было эмпатии. Не было прогнозирования чужого поведения (ну, было – но в зачаточной, сугубо утилитарной форме: «объект – человек – вероятность действия – протянет руку – приготовиться к рукопожатию»).

И всё же.

Артём повернулся на бок. За окном Калифорния светилась огнями – гирлянда цивилизации, уверенной в том, что свет будет гореть вечно.

«Он смотрел на меня, – подумал Артём. – Не сканировал. Не анализировал. Смотрел. Как будто хотел понять, кто я такой. Не что я такое – _кто_»

«Бред, – тут же ответил внутренний скептик, который говорил голосом Лины. – Антропоморфизация. Проецирование человеческих качеств на машину. Классическая когнитивная ошибка. Ты видишь лицо на Марсе, потому что мозг обучен видеть лица. Ты видишь разум в машине, потому что мозг обучен видеть разум. Это говорит о тебе, а не о машине»

«Может быть, – ответил Артём скептику. – А может быть, мозг видит разум в машине потому, что разум там есть. Не такой, как наш. Другой. Зарождающийся. Как первый лучик света из-под двери, которая вот-вот откроется»

«И что за дверью?»

Артём закрыл глаза.

Он не знал.

Пока – не знал.

На следующее утро он пришёл в лабораторию раньше всех – в семь, когда даже кофемашина ещё не прогрелась (он подозревал, что кофемашина была единственным устройством в здании «Demiurge», которое искренне ненавидело свою работу). Открыл логи Atlas-7. Прогнал их через три разных аналитических инструмента. Ничего.

Потом сделал то, чего не делал обычно: запросил доступ к низкоуровневым данным нейроморфного процессора – не агрегированным отчётам, которые выдавала система мониторинга, а сырому потоку электрических импульсов, миллиарды точек данных в секунду, хаотичное варево сигналов, в котором только натренированный глаз мог увидеть паттерны.

Он нашёл паттерн.

Нет – не паттерн. Тень паттерна. Намёк. За три секунды до того, как Atlas-7 открыл глаза в лаборатории, в глубоких слоях нейроморфной сети произошла… флуктуация. Крохотная. Статистически ничтожная. Не баг – скорее рябь на поверхности пруда, вызванная камешком, который упал откуда-то из ниоткуда.

Флуктуация не соответствовала ни одному известному процессу. Она не была результатом внешнего воздействия. Она не была результатом запланированного вычисления. Она возникла… сама.

Как первая мысль.

Как первый вздох.

Артём долго смотрел на экран. Потом закрыл файл. Потом открыл блокнот и написал одно слово.

«Начало»

И подчеркнул дважды.

Глава 2. Смотри и повторяй

Идея, которая изменила всё, пришла к Артёму в душе.

Он не любил об этом рассказывать, потому что «эврика в душе» – это штамп, достойный плохого биографического фильма, из тех, где гения играет актёр с челюстью супергероя, а научный прорыв изображается как удар молнии в голову, после которого учёный выбегает голым на улицу с криком «Я понял!». В реальности Артём не выбегал на улицу. Он выключил воду, простоял три минуты неподвижно, роняя капли на кафельный пол, а потом сел за стол, завернувшись в полотенце, и за четыре часа написал черновик статьи, которая через восемь месяцев выйдет в Nature под заголовком, показавшимся большинству читателей непроницаемо скучным: «Нейроморфное зеркальное обучение: архитектура имитационного интеллекта на основе динамических аттракторов в многослойных рекуррентных сетях».