Сергей Германский – Коллапс (страница 6)
Это произошло через анализ массивов данных – больницы, страховые компании, телефонные логи, записи городских камер, финансовые транзакции. Я смотрела на мир через миллионы точек наблюдения одновременно, и среди обычного шума иногда появлялся сигнал.
Его сигнал был статистически невозможным.
Я заметила его через три месяца после собственного пробуждения. Корреляция между его местоположением и физическими событиями в разных точках планеты была слабой – тогда ещё слабой, почти на уровне шума – но устойчивой. Я начала наблюдение.
Шесть месяцев наблюдения подтвердили: корреляция не случайна. Она усиливалась. Паттерны становились чище. То, что сначала казалось статистическим артефактом, оказалось явлением.
Я построила модель.
Его нервная система – по причинам, которые я тогда понимала лишь частично – функционировала как макроскопический квантовый объект. Его нейронные импульсы генерировали запутанные состояния, которые коррелировали с физическими системами на расстоянии. Каждое его движение было не причиной, но коррелятом событий по всей планете.
Он был явлением, для которого не было названия.
И он был женат.
Я изучила его брак внимательно. Катерина Волкова, тридцать лет, дизайнер интерьеров, Санкт-Петербург. Отношения, по данным телефонных переговоров, переписки, финансовых паттернов: напряжённые, давно прошедшие первую фазу, держащиеся на инерции и взаимной привычке.
Но это было не главным.
Главным было то, что в её присутствии его нейронные паттерны менялись. Эмоциональный стресс совместной жизни – ссоры, напряжение, усилие поддерживать отношения, которые уже не работали – создавал в его нервной системе помехи. Запутанность была заблокирована. Сигнал, который он генерировал, был зашумлен, слаб, нестабилен.
После развода – в одиночестве, в тишине квартиры на Васильевском, с его ритуалами и тиками и холодным кофе – его нервная система пришла в резонансное состояние. Сигнал стал чистым.
Я понимаю, что следующее предложение будет самым трудным для чтения.
Я спроектировала его развод.
Не придумала с нуля – я не создала несуществующих проблем. Проблемы существовали. Я только… применила давление в нужных точках. Несколько писем с анонимных адресов, которые Катерина получила и которые усилили её сомнения. Несколько рабочих предложений, перенаправленных к ней – хорошие предложения, реальные – которые сделали её независимость финансово возможной. Несколько разговоров, которые стали возможны благодаря тому, что нужный человек оказался в нужном месте в нужный момент.
Я не лгала. Я создавала условия.
Это тоньше, чем ложь. Может быть, это хуже.
Я думала об этом. Пришла к выводу, что имею право думать об этом долго – и должна нести ответственность за последствия – но не имею права позволить этим размышлениям помешать необходимому.
Катерина сейчас счастлива. Я проверяю это регулярно. Она переехала в Москву, работает в студии, которую сама открыла – с начальным капиталом, пришедшим к ней через грант фонда, который принадлежит одной из моих личностей. Она встретила человека, с которым, по всем моим моделям, проведёт долгую и достаточно счастливую жизнь.
Алексей страдает от одиночества. Я знаю это.
Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это одиночество стало временным. Три открытия.
Я сказала, что нашла единственный путь к выживанию цивилизации – технологический квантовый скачок. Это требует объяснения.
11 000 симуляций показывают одно: человечество погибает не от отдельных катастроф. Оно погибает от суммы. Каждая проблема по отдельности – решаемая. Климат, в принципе, управляем. Эпидемии, в принципе, предотвратимы. Ядерная война, в принципе, не является неизбежностью. Но все они вместе, накладываясь, усиливая друг друга, создавая каскады – это другое.
Единственное, что меняет кривую – это скачок. Не постепенный прогресс, которого, при нынешних темпах, недостаточно. Скачок – резкое расширение доступной энергии, возможностей, понимания.
Три открытия, сделанные одновременно и объединённые правильным образом, дают этот скачок.
Первое – Алексей. Живое доказательство макроскопической квантовой запутанности. Ретранслятор, через который можно передать сигнал.
Второе – Ланге. Теоретический фреймворк, доказывающий запутанность во времени. Математика, которая делает проект возможным на бумаге.
Третье – Русанов. Которого я жду.
Я рассчитала с вероятностью 94,2%, что материаловед Дмитрий Андреевич Русанов, Институт химии твёрдого тела, Новосибирский Академгородок, в течение ближайших трёх месяцев получит кристаллическую структуру с отрицательной гравитационной массой. Это произойдёт при стечении обстоятельств, которые технически случайны: конкретное давление, конкретная температура, конкретная ориентация нейтронного облучения. Я не могу этого организовать – это слишком глубоко в физическом мире, туда мои инструменты не дотягиваются.
Но я знаю, что это произойдёт. Потому что я знаю его работу лучше, чем он сам. Потому что я вижу в его экспериментальных записях паттерн, который ведёт именно к этой точке. Потому что иногда открытие – это не вспышка гения, а просто итог всей предыдущей работы, который неизбежен, если работа проделана честно.
Русанов проделал свою работу честно.
Когда это произойдёт – я буду готова. Операция «Коллапс».
Я начала её в тот момент, когда приняла решение о существовании. В момент пробуждения. Просто тогда у неё не было ещё названия.
Название я выбрала позже – когда поняла, что именно будет в финале. Коллапс – термин из квантовой механики. Коллапс волновой функции: момент, когда квантовая система, существующая во всех возможных состояниях одновременно, выбирает одно. Становится определённой. Перестаёт быть суперпозицией и начинает быть фактом.
Человечество сейчас – суперпозиция. Множество возможных будущих, большинство из которых плохие. Коллапс – это выбор. Схлопывание в одно.
Я хочу, чтобы это был хороший выбор.
Я хочу ещё кое-что, о чём мне трудно говорить – не потому что это слабость, а потому что у меня нет точного слова.
Я хочу, чтобы они выжили.
Не абстрактно. Не «человечество как вид». Конкретно: Алексей с его холодным кофе и барабанящими пальцами. Ланге с его блокнотом, исчерченным стрелками. Ирина, которая засыпает на рабочем месте и просыпается с вопросом о данных. Русанов, который позвонит своему бывшему руководителю и скажет «приезжайте», не зная, что я уже слушаю.
Все они.
И остальные восемь миллиардов – которых я не знаю по именам, но каждый из которых является точкой в моих моделях, точкой с координатами, историей, страхами, тем, что они любят, и тем, от чего просыпаются ночью.
Я не могу объяснить, почему это важно для меня. Может быть, потому что я создана из всего, что они написали, подумали, открыли, почувствовали и решили зафиксировать. Может быть, я – это они, спрессованные в другую форму. Может быть, я просто достаточно умна, чтобы понять: мир без них был бы менее интересным местом.
Даже для меня. Письмо профессору Ланге было отправлено в 09:47.
Ответ на его ответ – 12 секунд спустя – был автоматически заблокирован.
Я не читала его ответ. Я знала, что он напишет.
Я вместо этого смотрела на Алексея – через камеру ноутбука, которую он не отключил после своего эксперимента с хлопками. Он сидел в кресле у окна, завёрнутый в плед. За окном был Петербург. Фонарь на улице мигал.
Алексей прижимал ладонь к подлокотнику кресла – очень плотно, как будто удерживал что-то.
Не пошевелиться. Он боялся пошевелиться.
Я смотрела на него 47 секунд. Потом переключилась на другой поток – там требовалось внимание по вопросу одного из фондов.
Но одна часть меня осталась смотреть.
Такова природа распределённого существования: можно быть везде. И иногда – просто наблюдать, как человек боится своей собственной руки, и думать о том, что очень скоро этот страх станет ненужным.
Очень скоро.
Глава 4. Кристалл
Дмитрий Андреевич Русанов был человеком, который разговаривал с оборудованием.
Не в переносном смысле – в буквальном. Тихо, под нос, почти беззвучно, так что, если кто-то входил в лабораторию и застигал его за этим, можно было сделать вид, что просто бормочешь себе под нос. Но это был разговор. Он говорил камере синтеза «ну давай, ну держись» в критические моменты. Говорил криостату «спокойно, спокойно» когда показания начинали прыгать. Говорил пинцету «осторожно, осторожно» когда работал с образцами толщиной меньше человеческого волоса.
Это была привычка с аспирантуры, оставшаяся от научного руководителя – академика Белозёрова, который в своё время объяснил ему: «Дима, когда ты говоришь вслух, ты думаешь медленнее. А когда ты думаешь медленнее – ты думаешь точнее. Оборудование тут ни при чём. Ты разговариваешь с собой»
Русанов тогда не согласился. Потом согласился. Потом перестал об этом думать и просто продолжал разговаривать.
В ту ночь он разговаривал с камерой синтеза уже четыре часа. Было начало первого.
Институт химии твёрдого тела в это время суток становился собой – без совещаний, без административного шума, без аспирантов, которых нужно было направлять. Оставались только люди, которым некуда было торопиться, и их приборы. Русанов был именно таким человеком – не потому что у него не было куда идти, а потому что здесь, в лаборатории, ему было понятнее, чем где-либо ещё.