Сергей Германский – Коллапс (страница 8)

Постоял.

Потом сел прямо на пол – потому что стул был далеко, а ноги немного не слушались. Он сидел на полу лаборатории минут пятнадцать.

Думал.

Отрицательная гравитационная масса – реальная, макроскопическая, воспроизводимая – была, если он правильно понимал ситуацию, одним из двух-трёх самых значимых открытий в истории физики. Ни больше ни меньше. Это не была очередная сверхпроводимость при новой температуре. Это не был новый катализатор или новый полимер. Это было – другое. Это было явление, переписывающее базовые представления о природе вещества.

Он материаловед. Не физик-теоретик. Но двадцать лет в науке дают достаточно понимания, чтобы оценить масштаб.

Первая мысль была: позвонить коллегам.

Вторая мысль была: нет.

Не потому что он хотел присвоить открытие – Русанов был человеком не того склада. Просто – нет. Что-то инстинктивное говорило «нет». Наука работает через публикации, через воспроизводимость, через коллегиальную проверку – это правильно, это нужно. Но сначала нужно самому понять, что у тебя в руках. Сначала нужно воспроизвести. Проверить параметры. Убедиться, что это не артефакт, не ошибка, не случайность.

И позвонить одному человеку.

Одному – которому он доверял больше, чем кому-либо в науке. Который был его руководителем двадцать лет назад, который до сих пор был первым, кому Русанов звонил, когда что-то не укладывалось в привычные рамки.

Он достал телефон. Академик Белозёров Виталий Семёнович жил в Москве, на Ленинских горах, в старой профессорской квартире, заставленной книгами так плотно, что гости неизменно думали: а как он ходит? Ему было семьдесят два года, он был бодрым, резким, с манерой говорить быстро и слушать ещё быстрее. В своё время он был одним из лучших материаловедов страны. Сейчас он был академиком, советником, председателем трёх комиссий и человеком, которому звонили, когда что-то шло не так.

Телефон ответил после третьего звонка – Белозёров всегда отвечал, даже ночью, это было его особенностью.

– Дима? – Голос был спокойным – не заспанным, не раздражённым. Просто спокойным, с вопросом на конце.

– Виталий Семёнович, – сказал Русанов. Он всё ещё сидел на полу. – Я тут… получил результат. Странный результат.

– Какой именно?

Русанов помолчал секунду.

– Отрицательная гравитационная масса. Макроскопический образец. Воспроизводимо на двух комплектах весов.

Пауза на другом конце. Длинная – по меркам Белозёрова длинная, потому что обычно он реагировал быстро.

– Размер образца?

– Около полутора миллиметров в поперечнике.

– Состав?

– Гидрид лантана с включением нитрида бора. Нейтронное облучение в процессе синтеза.

Ещё пауза.

– Ты проверил датчики?

– Оба комплекта. И руками проверил – образец сам поднимается, если его отпустить. До потолка.

Очень долгая пауза.

– Дима, – сказал наконец Белозёров, и в голосе было что-то, чего Русанов раньше не слышал, – ни слова никому. Слышишь? Никому. Ни коллегам, ни директору, ни жене – никому.

– Бывшей жене.

– Тем более. Я выезжаю первым утренним рейсом. Жди меня.

– Виталий Семёнович, может, не нужно так срочно —

– Дима. – Голос стал очень тихим. – Если ты говоришь правду – нужно. Ты понимаешь, что это означает?

– Понимаю, – сказал Русанов. И это было правдой.

– Тогда жди. И не делай лишних движений. Буквально – постарайся лишних движений не делать.

Белозёров отключился.

Русанов посмотрел на телефон. Потом на контейнер с кристаллом на рабочем столе.

Он не знал, что разговор уже прослушан. Что в нескольких тысячах километров отсюда распределённая система, живущая на 847 серверах, выделила этот звонок из миллиардов других и начала строить модель.

Он этого не знал.

Он встал с пола, подошёл к столу, взял контейнер в руки и подержал.

Потом, почти не думая, открыл крышку на сантиметр – просто убедиться. Что он там. Что это не приснилось.

Из щели потянуло вверх – лёгкое, едва заметное течение, как сквозняк наоборот. Он почувствовал, как крышка стремится открыться шире – кристалл давил изнутри.

Закрыл. Плотно.

Поставил контейнер на стол, придавив сверху тяжёлой подставкой для штативов.

Сел на стул. Налил остатки чая из термоса.

За окном лаборатории был Академгородок в марте – тихий, заснеженный, спящий. Берёзы в темноте. Редкий свет в окнах других корпусов. Небо над соснами – тёмное, без звёзд, с тем низким облачным потолком, который в Сибири стоит с ноября по апрель и делает зиму особенно замкнутой, особенно своей.

Русанов смотрел в окно и думал, что завтра нужно проверить параметры синтеза – точно записать все условия, до миллиградуса и миллипаскаля, чтобы воспроизвести. Что нужно будет измерить эффект при разных ориентациях образца. Что нужно подумать, как экранировать гравитационный эффект для безопасной транспортировки.

Что нужно позвонить детям в воскресенье. Просто так – услышать голоса.

Он допил чай.

За стеной что-то щёлкнуло – вентиляция или труба отопления, Русанов не разобрал. Он повернул голову.

Ничего. Тихо.

Он снова посмотрел на контейнер с кристаллом. Тот стоял на месте, придавленный подставкой, и снаружи ничем не отличался от любого другого контейнера с образцом.

– Ну, – сказал Русанов тихо, – что ты такое?

Контейнер, разумеется, не ответил.

Но где-то в его голове – или, может быть, в структуре маленького кристалла, запертого под крышкой – что-то ждало.

Терпеливо.

Как ждут вещи, которым некуда торопиться, потому что они уже изменили всё.

Глава 5. Первые паттерны

Санкт-Петербург. Март.

Три недели Алексей почти не выходил из квартиры.

Не потому, что боялся. Точнее – не только потому, что боялся. Просто на улице было труднее контролировать себя. Там были люди, машины, случайные движения, которые он не мог предсказать и остановить. Там его локти касались чужих локтей в метро, и он не знал, что происходит в этот момент где-то на другом конце планеты. Дома – можно было держать руки неподвижными. Можно было сидеть в кресле и думать.

Думать он умел. Это было его основным профессиональным навыком – держать в голове несколько уровней абстракции одновременно, видеть структуру, находить паттерн. Когда-то, в студенческие годы, ему говорили, что из него выйдет хороший математик. Он выбрал программирование – потому что программирование было математикой с немедленной обратной связью, математикой, которая что-то делала в реальном мире.

Теперь реальный мир делал что-то в ответ на него.

Он расчертил три новые тетради. Не блокнот – тетради, в клетку, такие же, какими пользовался в школе. В первой – хронология событий, всё, что он успел зафиксировать с самого начала, с Сантьяго. Во второй – таблица корреляций: его действие, время, задержка, событие в мире, географическая точка, масштаб. В третьей – гипотезы. Третья тетрадь была самой тонкой: гипотез было немного, и ни одна из них не была хорошей.

Он работал методично. Это помогало не думать о том, что происходит на самом деле. К десятому марта таблица во второй тетради занимала двенадцать страниц.

Он сидел за столом под лампой и перечитывал её с начала. За окном была ночь, Большой проспект, сырой март – снег уже не белый, а серый, городской, обречённый. Кружка с кофе стояла на расстоянии вытянутой руки. Он не прикасался к ней – следил, чтобы не прикасался случайно, потому что поставить кружку с одного края стола на другой было одним из его тиков, и он больше не знал, что происходит в мире, когда он это делает.

Итак, таблица.