Сергей Германский – Коллапс (страница 7)

Дома было две комнаты, которые он занимал половину. Бывшая жена и дети жили в другом районе – он видел их по выходным, иногда чаще, если Маша звонила и говорила, что Серёжка заболел или Лена хочет к папе. Он ездил. Он был хорошим отцом на расстоянии – это была категория, существование которой его немного печалило, но которую он принял как данность, потому что принимать данность было проще, чем бороться с ней.

С наукой данностей не было. Наука всегда была открытым вопросом.

Сегодняшний вопрос был: можно ли при определённых условиях синтеза получить сверхпроводящую фазу в гетероструктуре на основе гидрида лантана, если добавить в матрицу небольшое количество нитрида бора и облучить нейтронным потоком во время роста кристалла?

Ответ, скорее всего, был «нет». Русанов это понимал. Он проводил этот опыт третий раз – первые два дали отрицательный результат, который, тем не менее, каждый раз был немного другим отрицательным результатом, и разница между ними намекала на что-то. Он не мог сформулировать на что. Просто – что-то.

Такое бывало. Иногда данные смотрели на тебя определённым образом, и ты не знал почему, но знал, что нужно смотреть дальше.

– Ну, – сказал он камере синтеза, – посмотрим, что ты нам сегодня покажешь.

Камера не ответила. Она гудела при давлении 180 гигапаскалей и температуре двенадцать кельвинов, и нейтронный источник исправно делал своё дело. Всё было в норме.

Русанов записал показания в журнал, налил себе чай из термоса, сел на стул и стал ждать. Ждать он умел.

Это было, пожалуй, главное умение экспериментального учёного – не блестящие идеи, не математика, не интуиция, хотя всё это тоже нужно. Главное – умение сидеть и смотреть на то, что происходит, не торопя события и не подгоняя результат под ожидание. Большинство плохой науки делается именно в нетерпении: ты хочешь увидеть то, что надеешься увидеть, и начинаешь видеть это раньше, чем оно появляется.

Русанов научился ждать. Двадцать лет в науке – хороший учитель терпения.

Он пил чай и смотрел на показания. Давление стабильно. Температура стабильно. Нейтронный поток – в расчётных параметрах. Время синтеза – ещё сорок минут до завершения цикла.

Он открыл журнал и перечитал записи предыдущих двух опытов. Первый – образец разрушился при извлечении, что само по себе было странно: расчётная прочность структуры была значительно выше. Второй – образец сохранился, но показания весов при взвешивании дали аномальный результат, который он списал на погрешность термических деформаций.

Он остановился.

Перечитал.

Показания весов дали аномальный результат.

Он тогда не придал этому значения. Термические деформации при работе с образцами из криостата – обычное дело, первые секунды после извлечения данные нестабильны, это знает каждый. Он взял образец на весы, увидел прыгающие цифры, подождал стабилизации, получил разумное число и записал его.

Но прыгающие цифры – в какую сторону они прыгали?

Он перелистал страницу. Там был черновик, сделанный карандашом – быстрые записи прямо в ходе опыта, которые он потом переносил в чистовик. Числа. Время. Комментарии.

И там, сбоку, почти на полях, еле разборчиво: весы – минус? перегрев датчика?

Минус.

Он смотрел на эту запись секунд десять. Потом поднял взгляд на камеру синтеза.

50 минут до завершения цикла.

– Ладно, – сказал он. – Посмотрим. Когда цикл завершился, он не торопился.

Достал образец из камеры аккуратно – в специальных перчатках, потому что температурный контраст был огромным и кристалл мог вести себя непредсказуемо. Положил в промежуточный контейнер, дал прогреться до комнатной температуры – постепенно, по протоколу, не форсируя.

Кристалл был небольшим – чуть больше рисового зерна, полупрозрачный, с неправильными гранями. Ничего особенного на вид. Сотни таких образцов прошли через его руки за двадцать лет.

Он взял пинцет.

Поднял контейнер.

Поставил аналитические весы – точные, откалиброванные три дня назад, дающие погрешность не более 0,001 грамма.

Положил образец на чашу.

И посмотрел на дисплей. Дисплей показывал минус 0,34 грамма.

Русанов моргнул. Наклонился ближе. Минус 0,34.

Он снял образец. Дисплей вернулся к нулю – правильно, это ноль, весы откалиброваны. Он проверил тарировку. Норма. Поставил образец обратно.

Минус 0,34.

Он стоял и смотрел на это число с тем выражением лица, с которым смотрят на вещи, которые не могут быть правдой.

Отрицательный вес. Образец весил меньше, чем ничего. Он давил на чашу весов снизу вверх.

– Нет, – сказал Русанов вслух. Не камере синтеза – просто в воздух, в лабораторию. – Нет, это датчик.

Он перекалибровал весы. Процедура заняла шесть минут. Он сделал всё точно по инструкции, без спешки.

Поставил образец.

Минус 0,34.

– Датчик барахлит, – сказал он. Голос был ровным – он специально держал его ровным. – Старый датчик. Нужно проверить второй комплект.

Он достал второй комплект аналитических весов из шкафа – запасной, который стоял там на случай именно таких ситуаций. Распаковал. Включил. Дал прогреться три минуты. Протарировал.

Поставил образец.

Минус 0,34.

Русанов выпрямился. Медленно. Он был большим человеком – метр девяносто, широкие плечи, руки, которые его бывшая жена называла «медвежьими» без всякого осуждения, просто констатируя факт, – и выпрямляясь, он занял в лаборатории заметно больше пространства, чем секунду назад.

Он стоял и думал.

Отрицательная масса. Теоретически – это было известно из физики, существовало в уравнениях. Отрицательная инерциальная масса, отрицательная гравитационная масса. Экзотическая материя, которой требовала, например, теория кротовых нор. Которую предсказывали некоторые модели тёмной энергии. Которая никогда – никогда – не была получена в лаборатории в макроскопических количествах.

Потому что её не существовало в реальном мире. В уравнениях – да. В природе – нет.

Если только.

Если только у него в руках не было кристалл с отрицательной гравитационной массой.

– Хорошо, – сказал он. Голос теперь был другим – тихим, очень тихим, с той особой тишиной, которая бывает, когда внутри что-то начинает перестраиваться. – Хорошо, Дима. Думай.

Отрицательная гравитационная масса означала бы, что кристалл не притягивается к Земле, а отталкивается от неё. Он должен не падать вниз, а падать вверх. Он должен давить на чашу весов снизу.

Что и происходило.

Он взял кристалл пинцетом. Посмотрел на него – маленький, невзрачный, полупрозрачный. Поднёс к лампе. Обычный с виду. Абсолютно обычный.

Потом медленно убрал пинцет.

Кристалл не упал.

Он висел в воздухе – неподвижно, чуть покачиваясь, как поплавок на спокойной воде, только поплавок на воде торчит вверх, а это просто висело горизонтально – на уровне, где Русанов его оставил. Три секунды. Пять. Восемь.

Потом – медленно, плавно – начало подниматься.

Русанов наблюдал, как кристалл поднимается к потолку. Это занимало долго – сантиметр за секунду, может меньше. Тихо и совершенно спокойно – никакого взрыва, никакой вспышки, никакого звука. Просто маленький кристалл, неторопливо плывущий вверх в тихой ночной лаборатории.

Он коснулся потолочной плитки и остановился, прижавшись к ней снизу.

Русанов смотрел на него снизу вверх. В голове было очень тихо.

Потом в голове стало громко.

– Ладно, – сказал он. Голос немного сел. – Ладно.

Он взял пинцет и снял кристалл с потолка.

Почувствовал тягу – пинцет хотел уйти вверх, как магнит, поднесённый одним полюсом к другому такому же. Он держал крепко. Потом сообразил, что держит слишком крепко – и что пальцы на рукоятке пинцета стали белыми.

Он положил кристалл обратно в контейнер и закрыл крышку.