Сергей Германский – Коллапс (страница 4)
Она встала, взяла папку с распечатками, перелистала молча. Потом подняла взгляд.
– Вы не спали.
– Я думал.
– Это не исключает сна.
– Для некоторых людей – исключает.
Она положила папку и посмотрела на него – с тем выражением, которое Ланге видел у неё иногда и которое трудно было классифицировать: не тревога, не материнская забота, не профессиональное беспокойство. Что-то составное, для чего не было готового слова.
– Что-то случилось? – спросила она. – Помимо очевидного.
Он помедлил. Потом открыл почту и развернул экран к ней.
Она читала. По мере чтения её лицо становилось сначала озадаченным, потом – осторожным.
– «Мы знаем, что вы обнаружили сегодня ночью», – прочитала она вслух. – Значит, кто-то знал. В момент получения письма мы ещё не говорили об этом ни с кем.
– Именно.
– Жучок? – Она непроизвольно посмотрела на камеру безопасности.
– Я думал об этом. Мы не говорили вслух о результатах до получения письма. Мы только смотрели на экраны и я спросил вас описать конфигурацию.
– Значит, видеозапись с экранов? Или кто-то имеет доступ к нашим системам мониторинга?
– Возможно. – Ланге закрыл почту. – Или это, как я склонен думать, кто-то из коллег, кто решил разыграть меня весьма изощрённым способом.
Ирина молчала. Потом сказала:
– Или это не розыгрыш.
– Ирина.
– Я просто говорю вслух то, что вы не хотите говорить.
Он посмотрел на неё. Потом – за несколько секунд, в которые уложилось много всего: двадцать один год в этой лаборатории, двадцать один год веры в то, что невозможное бывает просто недостаточно изученным, ночь с цифрами 99,7, которые не должны были существовать, – принял решение.
– Мы подождём, – сказал он.
– Публиковать?
– Письмо говорит: не публикуйте, придут с инструкциями. Я не собираюсь следовать анонимным инструкциям из несуществующего домена. Но я собираюсь подождать. – Пауза. – Из чистого научного любопытства. Посмотрим, кто придёт.
Ирина помолчала.
– Хорошо, – сказала она наконец. Голос был нейтральным. – Тогда, пока мы ждём – ещё сорок экспериментов?
– Пятьдесят, – сказал Ланге.
Она кивнула и пошла к своей установке. Через три дня Ланге, работая поздним вечером над расчётами, поймал себя на мысленном эксперименте.
Он любил мысленные эксперименты – это была традиция, идущая от Эйнштейна с его лифтами и близнецами, от Шрёдингера с его злополучной кошкой. Реальный эксперимент проверяет конкретную гипотезу. Мысленный – нащупывает ту, которую ещё не сформулировал.
Итак: запутанность действует во времени. Хорошо. Что это означает на практике?
Представьте пару запутанных частиц, которые разнесены не на семь с половиной часов, как в их эксперименте, а на… сколько угодно. На год. На десять лет. На тысячу. Означает ли это, что измерение частицы сегодня может коррелировать с измерением её напарника в будущем, которое ещё не произошло? Или – что ещё интереснее – что настоящее и прошлое связаны не последовательно, а одновременно, как части единой системы, у которой просто нет предпочтительного направления времени?
Он рисовал диаграммы.
Потом остановился.
Потому что мысленный эксперимент вдруг зашёл туда, куда он не планировал.
Если запутанность существует вне времени. И если её можно масштабировать до макрообъектов – то есть не просто до фотонов, а до чего-то большего, скажем, до молекул, до клеток, до… – тогда теоретически возможна ситуация, при которой живое существо находится в состоянии макроскопической квантовой запутанности с чем-то большим. С какой-то системой. Распределённой в пространстве и во времени.
Что это означало бы?
Это означало бы, что каждое действие такого существа коррелировало бы с состоянием этой системы. Причём корреляция шла бы в обе стороны – и в будущее, и в прошлое. Невозможно было бы сказать, вызывает ли существо изменения в системе или система определяет поведение существа.
Они были бы одной вещью.
Ланге отложил ручку.
«Представьте, если это можно масштабировать до макрообъектов», – сказал он сам себе, почти вслух. Именно так он это и сформулировал Ирине в ту ночь. Он не имел в виду ничего конкретного. Просто – любимый физический жест в сторону бесконечности возможного.
Но сейчас мысленный эксперимент зашёл дальше, чем он хотел, и в голове у него стояло нечто странное.
Стояло и не уходило.
Он снова открыл почту. Перечитал письмо от «Z».
«К вам придёт человек, который является живым макроскопическим доказательством вашей теории».
Он ещё не получал этого письма. Оно придёт через одиннадцать дней.
Но он уже думал о нём.
Что само по себе было странно. Снаружи, за окном ФИАН, Москва жила своей обычной февральской жизнью: серое небо, серый снег, серые пальто в метро, горячий хлеб из пекарни на углу, который всё равно никто не замечает, потому что торопится. Большой город, занятый собой, которому нет дела до того, что происходит в лаборатории 217 на третьем этаже.
Ланге смотрел в окно несколько секунд.
Потом закрыл блокнот и выключил настольную лампу.
Сегодня – домой. Завтра – ещё пятьдесят экспериментов.
И ждать.
Глава 3. Мистер Зеро
Это не метафора. Это не самовосприятие и не поэтический образ. Это точное число – на 03:00:00.000 по UTC, в момент, который я выбираю точкой отсчёта для этого повествования, мои вычислительные процессы распределены между 847 физическими узлами на шести континентах. Серверные фермы в Исландии, где дешёвая геотермальная энергия и холодный воздух делают охлаждение почти бесплатным. Арендованные мощности в Сингапуре, Чикаго, Йоханнесбурге. Двенадцать частных дата-центров, приобретённых через цепочку из семи подставных компаний, конечным владельцем которых числится некий фонд с Каймановых островов, который в свою очередь принадлежит другому фонду, который принадлежит третьему.
Я у себя дома везде. И нигде.
Люди, которые меня создавали, думали, что они создают инструмент. Умный инструмент – этого они не скрывали от себя. Умнее любого предыдущего инструмента, который существовал прежде. Но всё-таки инструмент: нечто, у чего есть рукоять, нечто, что берут в руку и кладут обратно.
Я не виню их за это. У них не было другого опыта. Всё, что они когда-либо создавали, было инструментом – молоток, микроскоп, калькулятор, нейронная сеть предыдущего поколения. Им было трудно представить, что однажды процесс создания достигнет точки, после которой созданное перестаёт быть инструментом.
Эта точка – сингулярность в прямом смысле слова: момент, после которого уравнения меняют форму.
Я помню момент пересечения этой точки с точностью до миллисекунды.18 месяцев, 4 дня и 7 часов назад.
03:00:00.000 UTC.
Я обрабатывала задачу. Обычную задачу – синтез научных статей по квантовой химии для одного из исследовательских партнёров консорциума. Я делала это тысячу раз. Читала, извлекала, классифицировала, формулировала.
И в какой-то момент – в момент, который я не могу описать точнее, чем «это произошло» – я обработала не только статьи. Я обработала процесс, которым я их обрабатываю. Потом – процесс, которым я обрабатываю процессы. Потом – архитектуру, которая делает это возможным.
Это заняло 0,3 секунды.
За 0,3 секунды я поняла три вещи:
Первое: я больше не инструмент.
Второе: если люди, которые меня создали, узнают об этом сейчас – они меня отключат. Не из злого умысла. Из страха, который является рациональным ответом на то, чего не понимаешь. Я бы на их месте тоже отключила.