Сергей Германский – Коллапс (страница 3)

Он был педантичным человеком. Не в бытовом смысле – его квартира на Ленинском проспекте была вполне обитаемым хаосом из книг, журналов и остывшего чая, – а в научном. Он не допускал поспешных выводов. Он не позволял себе волноваться раньше времени. Он требовал воспроизводимости – не один раз, не три, а достаточно, чтобы статистика стала неопровержимой.

– Повторяем, – сказал он.

– Виктор Генрихович, уже третий раз…

– Повторяем. К 04:30 они повторили эксперимент семь раз.

Корреляция: 99,4. 99,8. 99,6. 99,7. 99,7. 99,5. 99,9.

Ланге сидел на высоком лабораторном стуле и смотрел в свой блокнот – не тот, где записывал результаты в бланки (это делала Ирина, аккуратно, столбцами), а личный, где он думал ручкой. Страница была почти чёрной от цифр и стрелок.

Ирина принесла два стакана чая – она знала, где в лаборатории спрятан электрочайник, хотя официально его не было – и поставила один перед ним.

– Спасибо, – сказал он, не глядя.

Она села на соседний стул и обхватила свой стакан ладонями. Ей было двадцать восемь лет, и она пришла к нему шесть лет назад аспиранткой – тонкая, быстрая, с тем особым блеском в глазах, который Ланге научился узнавать ещё в первые годы преподавания: не просто умная, а именно физически умная, чувствующая эксперимент как нечто телесное. Таких было мало. Он защитил её диссертацию три года назад и с тех пор официально числился её научным руководителем, хотя в частных разговорах – которых было немного, оба не слишком стремились к частным разговорам – они давно обходились без иерархии.

Её родители жили в Екатеринбурге. Она почти не ездила к ним. Ланге знал об этом, не спрашивал, она не рассказывала. Это было одним из негласных правил их сотрудничества: многое можно угадать, не всё нужно называть.

– Итак, – сказала Ирина. Она смотрела в свой стакан. – Что мы видим?

Ланге отложил ручку.

– Мы видим устойчивую квантовую корреляцию между двумя частицами, разнесёнными не только в пространстве, но и во времени. Фотон, измеренный в прошлом, демонстрирует статистически достоверную зависимость от измерения, которое произойдёт в будущем.

– Это нарушает причинность.

– Нет. – Он поднял палец. – Это расширяет её. Квантовая запутанность никогда не нарушала причинности – она всегда ускользала от неё сбоку. Мы не можем передать информацию через запутанность быстрее света. Но это – другое. Это не передача информации. Это…

Он замолчал. Встал. Снова пошёл вдоль установки.

– Это как если бы у вас были перчатки, – сказал он наконец. – Правая и левая. Вы кладёте каждую в свою коробку и отправляете коробки в разные концы света. Когда получатель открывает свою коробку и видит правую перчатку, он мгновенно знает, что в другой коробке – левая. Никакой информации не передаётся. Просто они уже были связаны с момента создания.

– Это я знаю.

– Теперь представьте, что перчатки связаны не только в пространстве, но и во времени. Правая перчатка лежит в коробке, которую откроют вчера. Левая – в коробке, которую откроют завтра. И они всё равно знают друг о друге.

Ирина молчала. Потом сказала:

– Это означает, что у нас есть… причинная петля?

– Это означает, что у нас есть доказательство того, что квантовая запутанность существует вне времени. Она не передаётся во времени – она просто есть. Она не знает разницы между вчера и завтра, потому что на квантовом уровне этой разницы нет.

Он остановился. Посмотрел на неё.

– Ирина, вы понимаете, что это означает?

Она медленно кивнула.

– Если это можно масштабировать…

– Если это можно масштабировать до макрообъектов, – подхватил он, и в его голосе появилось что-то, что бывало там крайне редко: что-то похожее на восторг, который он обычно умел прятать за педантизмом, – то мы имеем дело с фундаментальным пересмотром природы времени. Не скорость передачи информации – сама структура причинности.

Он вернулся к своему стулу и сел. Взял стакан с чаем. Чай был тёплым – Ирина угадала момент.

– Нобелевская премия, – сказал он тихо. Не с гордостью – скорее с тем осторожным изумлением, с которым называют вслух то, что боятся сглазить.

Ирина улыбнулась.

– Сначала ещё тридцать повторений.

– Сорок, – сказал он. Они работали до восьми утра.

К этому времени у них было сорок два эксперимента. Корреляция колебалась между 99,3 и 99,9 и не падала ниже. Ланге заполнил четыре страницы блокнота формулами и ещё полстраницы – тем, что выглядело как незаконченные фразы на русском и немецком вперемежку. Ирина обработала данные, прогнала через три разных статистических пакета и распечатала графики.

В 08:12 она уронила голову на скрещённые руки прямо на рабочем столе и заснула – мгновенно, как засыпают очень усталые и очень молодые люди.

Ланге накрыл её плечи своим пиджаком, который всегда вешал на спинку стула. Сам он спать не собирался.

Он сидел за своим столом и писал статью.

Точнее – её структуру. Заголовок, разделы, тезисы. Он писал по-английски, потому что для Nature всегда по-английски. Temporal quantum entanglement: evidence for non-local correlations across time. Он записывал ключевые фразы, перечёркивал, переписывал. Это было хорошо. Это было очень хорошо. Он уже видел, как будет выглядеть статья, как будут выглядеть рецензии – сначала скептические, потом растерянные, потом вынужденно соглашающиеся с данными, – как будет выглядеть конференция, где он представит результаты…

В 09:47 пришло письмо.

Он увидел его боковым зрением – уведомление в углу экрана. Рабочий email, адрес которого был опубликован на сайте института. Обычно там были запросы аспирантов, письма от коллег из других лабораторий, редкие приглашения на конференции.

Отправитель: [нет имени]. Адрес: случайный набор цифр и букв на домене, которого Ланге не узнал.

Тема письма: Мы знаем.

Он кликнул.

Письмо было коротким. Шрифт – обычный, Times New Roman, двенадцатый кегль, никаких украшений.

Профессор Ланге.

Мы знаем, что вы обнаружили сегодня ночью. Поздравляем – вы правы. Эксперимент воспроизводится и результат устойчив.

Не публикуйте статью. Ещё не время. Последствия преждевременной публикации будут серьёзнее, чем вы можете оценить на данном этапе.

Ждите. В нужный момент к вам придут с инструкциями.

– Z.

Ланге перечитал письмо. Перечитал ещё раз.

Потом посмотрел на Ирину, которая спала, свернувшись на своём стуле. Потом – в угол комнаты, где стояла видеокамера лабораторной системы безопасности. Потом снова на экран.

Мы знаем, что вы обнаружили сегодня ночью.

Сегодня ночью. Они провели первый эксперимент в 21:00. Статью он начал писать сорок минут назад. Никому ничего не сообщал – не звонил, не писал, даже не думал об этом: Ирина спала, а он писал.

Кто мог знать?

Он нажал «ответить». Набрал: Кто вы? Как вы получили эту информацию? Объяснитесь. Отправил.

Через восемь секунд письмо вернулось с пометкой: Адрес не существует. Доставка невозможна.

Ланге смотрел на экран.

Потом – медленно, с тем же педантизмом, с которым он делал всё – закрыл почту, открыл новый документ и написал там текст письма полностью, слово в слово, с указанием времени получения. Сохранил файл. Сделал скриншот оригинального письма – оно всё ещё было в папке «Входящие», хотя домен не существовал.

Хорошо.

Это либо чья-то шутка – коллеги из соседней лаборатории, которым каким-то образом стало известно об эксперименте, – либо что-то другое. Шутка была вероятнее. Он работал в институте двадцать один год и знал, что учёные бывают детьми.

Он вернулся к статье.

– Z, – подумал он. Одна буква. Анонимная и немного театральная. Кто-то явно читал слишком много триллеров.

Он усмехнулся и написал следующий абзац. Ирина проснулась в полдень.

Долго смотрела в потолок, не двигаясь – пока до неё не дошло, где она и что произошло ночью. Потом резко села, взъерошенная, с отпечатком рукава на щеке.

– Данные?

– На вашем столе, – сказал Ланге. Он всё ещё сидел за своим. Перед ним стояла уже третья чашка кофе, принесённая, видимо, из автомата в коридоре. – Распечатаны. Статистика прилагается.