Сергей Германский – Хроноскоп (страница 21)

Дата – неразборчива. Но – через шесть-восемь месяцев. Совпадает с тем, что Дина видела раньше: квартира, диван, тетрадь на полу.

Только теперь – заголовок. Новость. Публичная.

– Он не просто умрёт, – сказала Дина. – Об этом напишут. Это станет новостью. Значит – обстоятельства… необычные. Или – значимые.

Артём смотрел на экран. На буквы, складывающиеся в слова, складывающиеся в приговор. «Найден мёртвым» Не «скончался». Не «умер после болезни». «Найден мёртвым» Формулировка, за которой стояло – что? Убийство? Самоубийство? Несчастный случай?

«Множественность – ложь. Ветка одна. Прости»

– Мы должны ему сказать, – сказал Артём.

– Нет.

– Дина, это не обсуждается. Он имеет право знать.

– Право знать – что именно? Что он умрёт? Все умрут, Артём. Знание даты – не помощь. Знание даты – приговор. Ты хочешь превратить его последние месяцы в ожидание казни?

– Я хочу дать ему шанс.

– Какой шанс? Мы не знаем, от чего он умрёт. Мы не знаем, можно ли это предотвратить. Мы знаем только – заголовок. И тетрадь на полу. Этого недостаточно.

– Тогда – узнаем больше.

Дина посмотрела на него. Долго. Устало. С тем выражением, которое бывает у людей, понимающих, что спор проигран, но не готовых сдаться, – потому что проиграть в споре и проиграть в жизни – разные вещи, и Дина всегда выбирала второе.

– Хорошо, – сказала она. – Узнаем больше. Мне нужен излучатель ближе к его квартире. Тот, что в подъезде, – установлен Максимом на третьем этаже. Штерн живёт на пятом. Радиус – впритык. Нужен ещё один – в самой квартире.

– Я установлю, – сказал Артём.

– Как? Он заметит.

– Я скажу ему правду. Частичную. Скажу, что хочу установить датчик безопасности – на случай, если за его квартирой наблюдают. Он поверит.

– Ты будешь ему лгать.

– Я буду его защищать.

Дина молчала. Потом кивнула.

– Артём.

– Да?

– Ты понимаешь, что мы делаем?

– Что?

– Мы наблюдаем будущее человека – без его ведома. Без его согласия. Мы решаем за него – что он должен знать и чего не должен. Мы – те самые «люди в штатском», от которых мы сбежали. Только вместо красных штампов у нас – Хроноскоп.

Артём хотел возразить. Хотел сказать: нет, мы – другие, мы – из заботы, мы – ради него. Но слова застряли. Потому что Дина была права. И он это знал.

– Я знаю, – сказал он. – Но я не могу – не делать. Понимаешь? Физически не могу. Он – мой учитель. Он – единственный человек, кроме Алисы, который… – Он не закончил. – Я не могу сидеть и смотреть, как он умирает. Даже если «умирает» – через полгода. Даже если – может быть – не умрёт.

– Может быть, – повторила Дина. – Самые опасные слова в квантовой физике.

Она выключила экран. Подвал погрузился в темноту – только зелёные огоньки серверов, как глаза животных, наблюдающих из леса.

Где-то наверху – звёзды. Тульские, яркие, безразличные. Они не знали о Хроноскопе, о Штерне, о заголовке, о тетради на полу. Они горели – как горели миллиарды лет, – и будут гореть, когда подвал обрушится, и серверы сгниют, и люди забудут, что когда-то пятеро физиков сидели под землёй и пытались обмануть время.

В двухстах километрах от них, в квартире на Варшавке, профессор Лев Маркович Штерн спал. Или не спал – лежал в темноте, на диване, на том самом диване, и думал. О запутанности. О времени. О тетради, которая лежала на столе – закрытая, целая, живая.

Он не знал, что через шесть месяцев она будет лежать на полу. Раскрытая.

Он не знал, что двое его учеников сидят в подвале и смотрят, как он умирает.

Он не знал – и Артём решил, что так будет лучше.

Артём ошибался.

Но этого он тоже – пока – не знал.

Глава 7. Архитектура справедливости

Портативный излучатель в квартире Штерна Артём установил через три дня – во время «планового визита», как он это мысленно назвал, хотя ничего планового в визите не было. Он приехал в Москву на электричке, купил в «Перекрёстке» коньяк «Арарат» (пятилетний, как тот, с которого всё началось) и позвонил в домофон.

Штерн открыл, не спрашивая. Видимо, домофон с камерой был для него излишеством – как и большинство технологий, появившихся после 1991 года.

Квартира была точно такой, какой Артём видел её через Хроноскоп, – и это вызвало приступ дежавю настолько сильный, что он споткнулся на пороге. Книги до потолка. Зелёный абажур. Фотография Сахарова. Диван – тот самый, бежевый, с продавленной правой стороной, на котором через шесть месяцев…

Артём заставил себя не смотреть на диван.

– Коньяк, – сказал Штерн, взвешивая бутылку в руке. – Вы хотите что-то попросить.

– С чего вы взяли?

– Вы всегда приносите подарки, когда хотите попросить. Катя, наверное, тоже это замечала.

Артём почувствовал укол – не обиды, а узнавания: да, Катя замечала. И говорила: «Артём, если ты принёс цветы – значит, тебе нужно остаться на работе до полуночи. Если конфеты – значит, до утра. Если и то, и другое – значит, ты опять забыл про годовщину»

– Лев Маркович, – сказал Артём, садясь за стол и стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Я хочу установить у вас… систему безопасности. Датчик. Маленький, незаметный. На случай, если за вашей квартирой наблюдают.

Штерн посмотрел на него. Серые глаза – рентген, томограф, детектор лжи.

– «Датчик безопасности», – повторил он. – Артём, вы – худший лжец из всех физиков, которых я знал. А я знал Курчатовский институт в восьмидесятые, где лгали все.

– Я не лгу. Это действительно датчик.

– Это излучатель. Портативный. Для Хроноскопа.

Пауза. Тиканье часов на стене – старых, настенных, с маятником, купленных, вероятно, в эпоху, когда время ещё было линейным и никто не пытался его свернуть в петлю.

– Вы хотите наблюдать за моей квартирой, – продолжил Штерн. – Из Тулы. Через Хроноскоп. Вопрос: зачем?

Артём молчал. Врать дальше – бессмысленно: Штерн видел ложь, как ультрафиолетовый детектор видит фальшивые купюры. Говорить правду – невозможно: «Мы видели вашу смерть через шесть месяцев на этом самом диване, и я хочу выяснить подробности, чтобы, может быть, её предотвратить» Штерн не простит. Штерн заберёт тетрадь и уйдёт. И – хуже – Штерн будет прав.

– Для вашей безопасности, – сказал Артём и услышал, как фальшиво это звучит. Как фальшивая нота в пустом концертном зале.

Штерн долго молчал. Потом достал две рюмки – те самые, из которых они пили в лаборатории МИФИ, когда всё только начиналось. Налил коньяк. Поднял рюмку.

– За тех, кого мы пытаемся защитить, – сказал он. – Даже когда они не просят о защите.

Выпили.

– Ставьте ваш «датчик», Артём. Я не буду спрашивать зачем. Но когда придёт время – вы мне расскажете. Всё. Договорились?

– Договорились.

Артём установил излучатель за книжным шкафом – в щели между «Курсом теоретической физики» Ландау и Лифшица и «Принципами квантовой механики» Дирака. Символично: устройство для наблюдения времени – между учебниками, описывающими законы, которые это устройство нарушало.

Уходя, он обернулся. Штерн стоял в дверях, маленький, в полосатом халате, с рюмкой коньяка. За его спиной – книги, абажур, Сахаров на стене. Мир профессора – замкнутый, ламповый, построенный из формул и воспоминаний, – выглядел хрупким. Как ёлочная игрушка. Как стеклянный шар, внутри которого идёт снег.

– Лев Маркович.

– Да?

– Спасибо. За всё.

Штерн поднял бровь.