Сергей Германский – Хроноскоп (страница 20)

– Работаю.

Он не стал допытываться. Не посмел. Чужая боль – как чужой код: если не знаешь архитектуру, лучше не лезть.

Вторым поддался Артём. Он знал, что поддастся. Знал с того момента, как Хроноскоп впервые показал чёткое изображение. Знал – и сопротивлялся. Двенадцать дней. Как алкоголик, который двенадцать дней не пьёт и каждый вечер открывает холодильник, смотрит на бутылку, закрывает холодильник. И на тринадцатый – не закрывает.

Он навёл Хроноскоп на квартиру бывшей жены. Излучатель – тот самый, с крыши МИФИ, – был недостаточно близко, но Максим (по просьбе Артёма, без объяснений – Максим умел не спрашивать, когда чувствовал, что ответ будет слишком личным) установил новый: в подъезде Катиного дома, за пожарным щитком на третьем этаже.

Прошлое. Вчера. Вечер.

Квартира – двушка на Профсоюзной, купленная Олегом, новым мужем. Светлая, чистая, с мебелью из IKEA и запахом… нет, Хроноскоп не передавал запахи. Но Артём помнил: Катя любила свечи. Ванильные. Он ненавидел ваниль – слишком сладко, слишком искусственно. Они ссорились из-за этого. Из-за свечей. Смешно. Трагично. По-человечески.

Алиса – на экране. Живая, реальная, ближе, чем когда-либо – и дальше, чем когда-либо. Она сидела за кухонным столом, рисовала. Фломастеры – разложены веером, как карты. Язык – высунут от усердия. Артём знал эту привычку: он сам высовывал язык, когда паял или юстировал, – и Алиса переняла, как дети перенимают: не по генам, а по любви.

Рядом – Олег. Новый муж. Высокий, лысоватый, с лицом, которое Артём мысленно описывал как «бухгалтерское»: корректное, аккуратное, без острых углов. Олег продавал автозапчасти и имел две характеристики, которые Артём – при всём желании – не мог отрицать: он хорошо зарабатывал и он любил Катю. Третью характеристику – отношение к Алисе – Артём не знал. Или – знал по рассказам дочери: «Олег нормальный». «Нормальный» – слово, от которого внутри ничего не шевелилось. Ни ревности, ни обиды. Просто – «нормальный».

Но сейчас, на экране, Олег стоял за спиной Алисы и говорил что-то. Артём прибавил звук.

– …сколько раз повторять? Уроки сначала, потом – рисование. Алиса, ты слышишь?

Голос – не злой. Раздражённый. Усталый. Голос человека, пришедшего с работы, не получившего ужин вовремя (Катя задерживалась – Артём видел на экране пустую кухню, невымытую сковородку) и вынужденного контролировать чужого ребёнка.

Чужого.

– Я слышу, – сказала Алиса. Тихо. Без вызова. Голосом, который Артём знал слишком хорошо: голосом ребёнка, научившегося не спорить со взрослыми. Не потому что согласен – потому что бесполезно.

– Тогда убирай фломастеры и садись за математику. Контрольная в пятницу.

– Я хочу дорисовать.

– Алиса.

– Одну минуту.

– Сейчас.

Олег не кричал. Не бил. Не оскорблял. Он просто – настаивал. С тем тупым, непробиваемым упорством, которое не является жестокостью, но является чем-то другим – хуже, может быть. Равнодушием, притворяющимся заботой. «Я делаю это для твоего блага» – универсальная формула, под которой можно спрятать что угодно.

Алиса отложила фломастеры. Медленно. По одному. Как складывают оружие – не по своей воле.

Артём смотрел на экран, и внутри – в том месте, где жила любовь к дочери, горячая, безусловная, болезненная, – поднималось бешенство. Не на Олега – на себя. На себя, потому что он не рядом. Потому что он – в подвале, за двести километров, за экраном, за временем. Потому что он выбрал Хроноскоп вместо субботнего зоопарка. Потому что он – плохой отец. Нет, не плохой – отсутствующий. А отсутствующий отец – хуже плохого. Плохой хотя бы – есть.

Он потянулся к Хроноскопу – переключить на будущее, посмотреть, как Алиса завтра, послезавтра, через неделю – и остановился. Рука зависла над клавиатурой. Потому что за спиной – шаги. Тихие, осторожные, стариковские.

Штерн.

Профессор стоял в дверном проёме – без халата, без пиджака, в одной рубашке, с кружкой чая. Смотрел на экран. На Алису, убирающую фломастеры. На Олега. На квартиру, которая могла бы быть квартирой Артёма, если бы жизнь сложилась иначе.

Штерн не сказал: «Я предупреждал». Не сказал: «Вот так это начинается». Не сказал ничего обвиняющего, ничего профессорского, ничего мудрого.

Он подошёл, положил руку Артёму на плечо и сказал:

– Идём чай пить.

Артём выключил экран. Встал. Пошёл за Штерном. Чай был горячий, крепкий, в алюминиевой кружке. Они пили молча. За стеной – бетонной, четырёхметровой – гудели серверы. За серверами – Хроноскоп. За Хроноскопом – прошлое и будущее, переплетённые, как нити в канате.

– Лев Маркович, – сказал Артём.

– Да?

– Вы когда-нибудь были женаты?

Штерн помолчал.

– Был. Давно. Она умерла в девяносто третьем. Рак. Мы были вместе двадцать лет.

– Дети?

– Сын. Уехал в Канаду в двухтысячном. Мы… не общаемся.

Артём посмотрел на профессора. На морщины. На руки. На значок на лацкане – которого сейчас не было, потому что пиджак висел на спинке стула, но Артём помнил: красная эмаль, советский, неизвестный.

– Вы когда-нибудь хотели… посмотреть? Через Хроноскоп? На неё? На сына?

Штерн долго молчал. Так долго, что Артём решил – не ответит. Но он ответил.

– Каждый день.

– И?

– И каждый день – не смотрю.

– Почему?

Штерн поставил кружку на стол. Аккуратно, точно – в центр подставки, миллиметр в миллиметр.

– Потому что прошлое – не для того, чтобы его смотреть, Артём. Прошлое – для того, чтобы его нести. Смотреть – значит перестать нести. Значит – положить. А если положишь – забудешь. А если забудешь – предашь.

Он помолчал.

– Моя жена – здесь. – Он коснулся виска. – Не на экране. Здесь. И я хочу, чтобы она осталась здесь. Живая. Моя. Не – изображение на мониторе, восстановленное нейросетью из квантовых флуктуаций вакуума.

Артём молчал.

– Вот так это начинается, – сказал Штерн. И это были те самые слова, которые он не произнёс раньше. Произнёс – сейчас. Тихо. Почти нежно. – Сначала ты смотришь на дочь. Потом – на жену. Потом – на соседа жены. Потом ты – Бог. А Богу одиноко, Артём. Очень одиноко.

Артём допил чай. Молча. Поставил кружку – не в центр подставки, а мимо. Штерн не поправил.

Они сидели в тишине. Два человека. Два одиночества. Один – потерявший жену навсегда. Другой – потерявший дочь на расстоянии вытянутой руки.

И между ними – Хроноскоп, который мог показать всё. Кроме того, что действительно нужно: как перестать быть одиноким.

Через два дня после этого разговора – на четырнадцатый день в Туле, во вторник, в 3:47 ночи – Дина позвала Артёма. Снова. Тем же голосом – хриплым, тихим, с нотой, которую он научился узнавать: «Я нашла нечто, от чего хочу проснуться, но не могу».

– Что? – спросил он, спускаясь по лестнице в подвал, протирая глаза, в трусах и футболке с Эйнштейном, показывающим язык.

Дина сидела перед экраном. Экран – тёмный. Она уже выключила. Но её руки – на клавиатуре – дрожали мелкой, частой дрожью, как у человека, выпившего десять чашек кофе. Или – увидевшего нечто, от чего тело дрожит само, без участия сознания.

– Я увеличила диапазон, – сказала она.

– Опять?

– Новый алгоритм. Каскадная экстраполяция. Качество – мусор. Но дальность – до восьми месяцев. Теоретически.

– Дина, мы договорились – каждое наведение согласовывать…

– Я знаю. Выслушай.

Она включила экран.

Изображение – плохое. Хуже, чем «VHS-кассета девяностых». Скорее – «фотография, сделанная через запотевшее окно в тумане, при землетрясении, камерой из 2003 года». Но – различимое.

Монитор компьютера. Чей-то. Где-то. На мониторе – текст. Газетный заголовок? Новостной сайт? Дина увеличила. Зерно. Шум. Но буквы – крупные, жирные, как бывают в заголовках.

Артём прищурился. Прочитал. Прочитал ещё раз. И почувствовал, как пол уходит из-под ног – в третий раз за последний месяц, и каждый раз бездна под полом была глубже.

Заголовок:

«ПРОФЕССОР ШТЕРН НАЙДЕН МЁРТВЫМ В СВОЕЙ КВАРТИРЕ»