Сергей Германский – Хроноскоп (страница 19)
Вторник. 14:35. Артём, Дина и Штерн сидели в подвале перед экраном Хроноскопа и ждали. Ирина была наверху – звонила детям. Максим – рядом, с телефоном.
14:30. Ничего. Графики – ровные. Артём чувствовал, как ладони потеют. Физик, волнующийся из-за биржевых котировок, – зрелище одновременно жалкое и человечное.
14:33. Движение. Свечи на графике «Роснефти» дёрнулись – вверх. Не резко, но заметно.
14:35. Новостная лента. Заголовок – тот самый. ОПЕК. Сокращение добычи. Рынок – в шоке.
14:40. Свечи – летят. Вертикально. Зелёные, как надежда, как деньги, как доллары на картинках, которые рисуют в учебниках экономики.
14:50. Максим смотрит на телефон. SMS от Пашкова. Одно слово: «ЁПРСТ».
15:10. Ещё SMS: «+9,7%. Продаём?»
Максим набирает: «Держим до 16:00»
16:00. Пашков: «+11,2%. Закрыл. Ты – маг»
16:05. Подсчёт. 850 000 рублей × кредитное плечо (Пашков использовал 1:5 – рискованно, но Максим настоял) × 11,2% = чистая прибыль…
Максим назвал цифру. Артём моргнул.
– Четыре миллиона?
– Четыре миллиона двести тысяч. Минус комиссия Пашкова – двести тысяч. Итого – четыре миллиона. Чистыми.
Тишина.
Четыре миллиона рублей. За один день. За одну сделку. За одно наведение Хроноскопа.
Артём сел. Ноги – ватные. Он знал, что это сработает – видел на экране, считал, проверял. Но знать и чувствовать – разные вещи. Как знать, что парашют раскроется, и чувствовать, как он раскрывается.
Штерн сидел в углу. Молча. Смотрел на свои руки – на те руки, которые два дня назад положили на стол конверт с двумястами тысячами. Руки, которые написали тетрадь в 1989 году. Руки, которые тридцать пять лет хранили тайну.
– Мы – преступники, – сказал он. Голос – ровный, без эмоций. Факт. Как «два плюс два – четыре».
– Мы – выживаем, – сказал Максим.
– Одно не исключает другого.
Максим улыбнулся – широко, обаятельно, победно. Артём видел эту улыбку и думал: ты счастлив. Не из-за денег – из-за победы. Из-за того, что план сработал. Из-за того, что ты оказался прав. Деньги – побочный продукт. Главное – контроль. Власть. Ощущение, что ты – сильнее обстоятельств.
Опасное ощущение.
За следующие десять дней они провели ещё три операции. Максим – машина; методичный, безжалостный, точный.
Вторая сделка: газовые фьючерсы. Прибыль – два миллиона триста тысяч.
Третья: криптовалюта – Ethereum, резкий рост после анонса обновления протокола. Прибыль – пять миллионов.
Четвёртая: ставка на футбольный матч Лиги чемпионов (Максим нашёл букмекерскую контору, принимавшую крупные ставки через посредника). Прибыль – миллион восемьсот.
Итого за десять дней: тринадцать миллионов триста тысяч рублей.
Артём смотрел на цифры в блокноте и не узнавал свою жизнь. Месяц назад он был ведущим научным сотрудником с зарплатой восемьдесят тысяч рублей, однокомнатной квартирой и котом. Сейчас – сидел в подвале под Тулой, имел на руках тринадцать миллионов и был, предположительно, в розыске (Дина проверила через Хроноскоп: в МИФИ приходили люди из ФСБ, опрашивали коллег; дело формально не возбуждено, но «профилактическая проверка» – в переводе с бюрократического на человеческий – означала, что их ищут).
Деньги изменили всё. Не морально – логистически. Ирина заказала новый детектор и получила его через курьерскую службу (отправка – на подставной адрес, оплата – криптовалютой). Дина арендовала облачные серверы – мощные, анонимные, через цепочку VPN и подставных аккаунтов. Максим снял – через третьих лиц – заброшенный санаторий в Калужской области: бывший профсоюзный, закрытый в 2019-м, три корпуса, подвал, генератор. «На случай, если тульский дом тоже скомпрометируют». Запасной вариант. У Максима всегда был запасной вариант.
Штерн принял деньги молча. Не обсуждал. Не критиковал. Просто – замолчал. Замолчал так, как молчат люди, переставшие бороться и ещё не начавшие принимать: в пустоте между поражением и смирением, где нет ни слов, ни чувств, – только тихий, ровный гул разочарования.
Артём видел это и мучился. Штерн – его учитель. Человек, который тридцать пять лет хранил тайну, чтобы передать её достойному. А достойный – продаёт эту тайну на бирже.
– Лев Маркович, – сказал он однажды вечером. Они сидели на крыльце недостроенного дома, каждый со своей кружкой: Артём – «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT», Штерн – армейская, алюминиевая, из тех, что не бьются и не стареют. – Я понимаю, что вы чувствуете.
Штерн посмотрел на него.
– Нет, Артём. Не понимаете. И я на это надеюсь.
– Почему?
– Потому что если вы понимаете, что я чувствую, – значит, вы чувствуете то же самое. А я не хочу, чтобы вы это чувствовали. Это… тяжело.
Он помолчал. Допил чай.
– Я знал, – сказал он. – Когда давал вам тетрадь – знал, что это произойдёт. Не конкретно – «биржа, Пашков, Максим». Но – в целом. Знал, что инструмент будет использован. Что люди – любые люди, даже лучшие – не устоят. Не потому что слабы. Потому что соблазн – абсолютен. Видеть будущее – и не использовать? Это как стоять перед водой – и не пить. Можно. Но – недолго.
– Тогда зачем дали?
Штерн улыбнулся – грустно, одними губами, глаза оставались серьёзными.
– Потому что не дать – хуже. Не дать – значит, тайна умрёт со мной. А тайна, которая умирает, – не тайна. Она – ничто. Я не мог допустить, чтобы тридцать пять лет были – ничем.
Он повернул кружку в руках – медленно, как поворачивают глобус.
– И потому что надеялся, – добавил он. – На вас, Артём. На то, что вы – другой. Что вы найдёте способ использовать Хроноскоп, который я не смог придумать за тридцать пять лет. Способ, который не разрушит мир, а… поправит. – Пауза. – Наивно, да?
– Нет, – сказал Артём. – Не наивно. По-человечески.
– «По-человечески» – это и есть «наивно», Артём. Синонимы.
Они помолчали. Звёзды – тульские, яркие – горели над ними. Где-то далеко лаяла собака. Ветер шуршал сухой травой. Мир был – нормальным. Если не знать, что в трёх метрах под землёй стоит устройство, способное этот нормальный мир перевернуть.
Деньги принесли не только ресурсы. Деньги принесли возможности. А возможности – как знал Штерн, как подозревал Артём и как точно знал Максим – принесли искушение.
Первым поддался – неожиданно – не Максим. Первой поддалась Дина.
Это случилось на двенадцатый день после переезда в Тулу. Ночь. Все спали – кроме Дины, которая, как всегда, сидела за Хроноскопом. Она работала – или говорила, что работает. Оптимизация нейросети, калибровка, отладка. Рутина, требовавшая ночных часов, когда никто не мешает и сервера – свободнее.
Но в ту ночь Дина не оптимизировала.
Она навела Хроноскоп на собственную квартиру. Ту самую, о которой никто не знал – существует ли она вообще. Существовала. Однокомнатная, в Бирюлёво, пятый этаж, без лифта. Излучатель – старый, оставленный Максимом в камере хранения на Курском вокзале – был слишком далеко. Дина использовала другой: она месяц назад, ещё до первого переезда, зашла домой и оставила портативный в шкафу. Зачем? Она не знала. Инстинкт. Предосторожность. Или – предчувствие, что однажды захочет посмотреть.
Квартира. Прошлое. Год назад.
На экране – маленькая кухня, обои с цветочками (дешёвые, клеенные криво, одна полоса – пузырём). Стол с ноутбуком. И – Дина. Годичной давности. Тоньше, бледнее (хотя, казалось бы, куда уж бледнее). Одна. В наушниках. Перед экраном.
Она плакала.
Дина – сегодняшняя – смотрела на Дину-прошлую и видела то, что помнила: ночь двенадцатого октября прошлого года. Ночь, когда пришло письмо от матери. Первое за четыре года. Мать жила в Воронеже. Они не общались – по причинам, которые Дина никогда никому не рассказывала и не собиралась. Письмо было коротким: «Дина, я болею. Приезжай, если хочешь. Если не хочешь – не приезжай. Мне всё равно»
«Мне всё равно» Три слова, в которых уместилась вся их история – двадцать девять лет взаимного непонимания, обид, молчания и той специфической материнской жестокости, которая маскируется под равнодушие, а на самом деле – крик, обращённый в пустоту.
Дина-прошлая плакала. Дина-настоящая – смотрела. Без слёз. Без выражения. Каменная маска, за которой – сервера, алгоритмы, квантовые вычисления и двадцать девять лет одиночества.
Она не поехала тогда. Не ответила на письмо. Мать – не написала снова. Тишина. Вакуум. Декогеренция человеческих отношений.
Дина переключила Хроноскоп на будущее. Свою квартиру. Через месяц. Пустая. Через два. Пустая. Через три – на пределе диапазона, зернисто, почти неразборчиво – пустая.
Никто не приходил. Никто не искал. Квартира – саркофаг, в котором похоронена жизнь, которой не было.
Она выключила Хроноскоп. Посидела в темноте. Потом – достала телефон. Набрала номер. Воронеж. Мать. Гудки – длинные, ночные, бесконечные.
Никто не взял трубку.
Дина положила телефон. Вернулась к работе. К нейросети. К коду. К единственному миру, который не предавал, не молчал, не писал «мне всё равно». К миру, который делал то, что она ему говорила.
Утром Артём заметил, что Дина – тише обычного. Тише, чем обычно, для Дины означало практически полное отсутствие признаков жизни – она сидела за монитором с выражением, которое можно было принять за сосредоточенность, а можно – за анабиоз.
– Дина?