Сергей Германский – Хроноскоп (страница 18)

– Ты хочешь понять причину раньше, чем она произойдёт.

– Я хочу понять, можно ли изменить следствие.

Дина посмотрела на него. Долго.

– Ты ведь понимаешь, – сказала она, – что именно это Штерн запретил бы нам делать. Вмешиваться. Менять. Он сказал: «Мы – фонарь, не меч» А ты хочешь взять фонарь и посветить в будущее, и увидеть то, что увидел, и – перестроить дорогу.

– Да, – сказал Артём. – Именно это я хочу.

– Тогда ты уже не учёный, Артём. Ты – человек.

Она сказала это без осуждения. Просто – констатация. И ушла к себе, за свою фанерную перегородку, за свою брезентовую дверь.

Артём остался один. Перед экраном Хроноскопа. В подвале, пахнущем смолой и будущим.

Будущим, в котором Лев Маркович Штерн – шестьдесят восемь лет, серые глаза, часы «Полёт», тетрадь 1989 года – лежит на диване в своей квартире на Варшавке.

И не двигается.

Наверху – звёзды. Тульские, яркие, равнодушные. Они горели миллиарды лет назад и будут гореть миллиарды лет спустя. Для них шесть месяцев – ничто. Мерцание. Даже не мерцание – тень мерцания.

Для Артёма шесть месяцев – всё.

Для Штерна – тоже. Хотя он пока об этом не знал.

А на рабочем столе майора Рыкова, в двухстах километрах отсюда, лежал лист бумаги с одним словом: «КТО?» – подчёркнутым дважды. И второй лист, добавленный вчера, с другим словом: «КАК?»

Два вопроса. Два человека. Два подвала – бетонный и кабинетный.

И один Хроноскоп между ними – мерцающий, гудящий, всевидящий.

Видящий всё.

Кроме ответов.

Глава 6. Гараж в Подольске

Название было неточным. Гаража в Подольске больше не было – точнее, гараж стоял на месте, но без Хроноскопа он превратился в то, чем и являлся: бетонную коробку с мотоциклом «Ямаха» и запахом машинного масла. Настоящий дом – если можно называть домом бетонный погреб под скелетом недостроенного коттеджа – был теперь в Тульской области, и название «Гараж в Подольске» сохранилось как внутренний мем, как напоминание о первом убежище. Так эмигранты называют новую квартиру именем старой: «наш дом на Арбате» – хотя дом на Арбате давно занят другими людьми и пахнет чужой жизнью.

Впрочем, у группы были проблемы серьёзнее топонимики.

Деньги.

Точнее – их отсутствие. Переезд из Подольска съел последние накопления: аренда фургона, спутниковый интернет, расходники для установки, бензин для «Жигулей» Штерна (машина потребляла топливо с аппетитом, несоразмерным её скорости, – как будто компенсируя медлительность прожорливостью). Ирине нужны были новые компоненты – детектор выходил из строя, замена стоила четыреста тысяч рублей, и это была та сумма, которую пятеро бывших научных сотрудников могли собрать, только если бы продали всё, включая Бозона. Бозон, к счастью, был не в курсе и продолжал жить у соседки Артёма, которой было сказано, что «хозяин в командировке, вернётся через месяц».

Месяц. Артём понимал, что «через месяц» – ложь. Он не знал, когда вернётся. И вернётся ли вообще. Бозон, впрочем, был котом и, следовательно, философом: для него «хозяин уехал» и «хозяин умер» отличались только количеством корма в миске.

– Нам нужны деньги, – сказал Максим на утреннем совещании (совещания проходили за складным столом, купленным в «Леруа Мерлен», и сопровождались чаем из термоса; Штерн настоял на чае, Максим – на повестке дня; компромисс русской науки с русским менеджментом).

– Мы это уже обсуждали, – сказал Штерн.

– Мы обсуждали принцип. Сейчас я предлагаю обсудить механизм.

Штерн поморщился. Он морщился каждый раз, когда Максим говорил «механизм», «стратегия» или «монетизация» – слова, которые, по убеждению профессора, не должны звучать в одном предложении с «квантовой физикой». Но голосование было проиграно, и Штерн, при всей его несгибаемости, умел принимать поражение. Не радостно. Но – с достоинством.

Максим изложил план. Он делал это хорошо – как делал всё, что требовало убеждения: чётко, логично, с паузами в нужных местах, с контактом глаз, с той особой интонацией, которая говорила «я не приказываю, я предлагаю» и одновременно не оставляла сомнений, что предложение – единственно верное.

– Хроноскоп видит будущее. Будущее содержит информацию, имеющую рыночную стоимость. Курсы валют. Цены акций. Результаты торгов. Мы не крадём. Мы не обманываем. Мы – наблюдаем. И действуем на основании наблюдений. Это не мошенничество. Это – инвестиционная аналитика. Просто… с нетрадиционным источником данных.

– С источником, который нарушает все мыслимые законы о ценных бумагах, – заметил Артём.

– Законы о ценных бумагах написаны для мира, в котором нельзя видеть будущее, – парировал Максим. – Мы живём в другом мире. Закон – отстаёт.

– Это не аргумент. Это – оправдание.

– Хорошо. Тогда вот аргумент: через три недели у нас кончатся деньги на электричество. Через месяц – на еду. Через два – Ирина не сможет содержать детей. Хроноскоп – наш единственный актив. Если мы не конвертируем его в ресурсы – мы проиграем. Не морально. Физически.

Артём посмотрел на Ирину. Та сидела с прямой спиной, руки – на столе, пальцы сплетены. При упоминании детей – ни движения, ни вздоха. Но Артём видел: костяшки побелели. Чуть-чуть. На долю секунды. Потом – расслабились.

– Как технически? – спросила Дина. Прагматизм. Никаких моральных терзаний, никаких философских дилемм. Инженерный подход: если решение принято – обсуждаем реализацию.

Максим был готов. Разумеется, был готов – Артём подозревал, что этот план существовал в голове Горелова с первого дня, полностью проработанный, с запасными вариантами и схемами отхода.

– Мне нужен излучатель в Москве. В месте с доступом к финансовой информации – биржевой терминал, офис брокера, что-нибудь подобное. Я наведу Хроноскоп на ближайшую торговую сессию – на один-два дня вперёд – и зафиксирую движения ключевых акций. Потом – сделка через подставное лицо. Быстро, чисто, необратимо.

– Подставное лицо? – переспросил Артём. – Кто?

– Мой друг. Коля Пашков. Трейдер. Работает в маленькой брокерской конторе на Мясницкой. Не спрашивает лишнего. Берёт процент.

– Ты ему доверяешь? – спросил Штерн. Вопрос прозвучал не как сомнение – как предупреждение.

– Я ему плачу, – ответил Максим. – Это надёжнее доверия.

Штерн хмыкнул – звук, который мог означать согласие, несогласие или констатацию того факта, что мир устроен именно так, как Штерн всегда подозревал: скверно.

Операцию провели через два дня.

Максим поехал в Москву один – на электричке, в куртке с капюшоном, с рюкзаком, в котором лежал портативный излучатель. Он выглядел как студент, едущий на пары, – и это было намеренно. Максим Горелов умел выглядеть кем угодно: студентом, бизнесменом, курьером, никем. Это было не актёрское мастерство – скорее инстинкт хамелеона, выработанный годами жизни между мирами: академией и улицей, наукой и бизнесом, правдой и тем, что он за правду выдавал.

Излучатель он установил в вентиляционной шахте офисного здания на Мясницкой – того самого, где работал Пашков. Рюкзак – в камеру хранения на Курском вокзале (запасной излучатель, на всякий случай; Максим всегда имел запасной вариант). Вернулся в Тулу к вечеру.

Дина навела Хроноскоп на 48 часов вперёд. Точка – офис брокерской конторы на Мясницкой. Экран: мониторы, графики, бегущие строки котировок. Качество – среднее (расстояние от излучателя до торгового зала – метров пятнадцать, на пределе), но читаемое.

Максим смотрел на экран, как ястреб смотрит на поле: неподвижно, сосредоточенно, с абсолютным терпением хищника, ждущего движения.

– Вот, – сказал он через двадцать минут. – «Роснефть». Вторник, 14:35. Скачок. Плюс одиннадцать процентов за два часа.

– Причина? – спросил Артём.

Максим переключил Хроноскоп на новостную ленту одного из мониторов в офисе. Качество – паршивое, но заголовок различим: «ОПЕК+ объявляет о внеплановом сокращении добычи. Нефть – выше $95»

– ОПЕК, – сказал Максим. – Внеплановое сокращение. Рынок не ждёт. Скачок.

– Ты уверен, что это не артефакт нейросети? – спросила Дина. – На таком диапазоне и расстоянии погрешность…

– Достаточная, чтобы перепутать цифры. Но не заголовок. ОПЕК – не артефакт. Одиннадцать процентов – может быть плюс-минус два. Но направление – вверх.

Артём смотрел на экран и думал: вот оно. Рубикон. Точка невозврата. До этого момента Хроноскоп был научным инструментом – опасным, революционным, запрещённым, но научным. Сейчас – прямо сейчас – он становился чем-то другим. Финансовым оружием. Печатным станком. Машиной, превращающей будущее в деньги.

– Сколько вложим? – спросил Максим.

Артём назвал сумму. Всё, что осталось. Восемьсот пятьдесят тысяч рублей – скинулись все пятеро, включая Штерна, который достал из внутреннего кармана пиджака (того самого, единственная пуговица) конверт с наличными и молча положил на стол. Двести тысяч. Артём не спросил, откуда – но подозревал, что это были все сбережения профессора. Вся финансовая подушка шестидесятивосьмилетнего человека, живущего на пенсию и остатки академической зарплаты.

Штерн положил конверт и сказал:

– Мне достаточно чая и книг. Деньги – ваши. Используйте с умом.

– Лев Маркович…

– Я не хочу обсуждать, Артём. Берите.

Максим взял. Позвонил Пашкову. Разговор длился четыре минуты – Артём слышал обрывки: «Да… „Роснефть"… всё на одну позицию… да, я уверен… нет, не сумасшедший… Коля, ты мне доверяешь?.. Вот и не задавай вопросов»