Сергей Германский – Хроноскоп (страница 17)

Максим кивнул. Обаятельно. Уважительно. Как человек, получивший то, что хотел, и великодушно позволяющий проигравшему сохранить достоинство.

Артём смотрел на него и думал: ты планировал это. С самого начала. С той первой ночи, когда вошёл в лабораторию с двумя стаканами кофе. Ты знал, куда это идёт. Ты видел – не через Хроноскоп, а через людей, что гораздо страшнее, – что мы придём к этому голосованию. И что ты – победишь.

А Штерн смотрел на Максима и думал – Артём видел это по глазам: я создал тебе условия. Я привёл тебя сюда, как привёл Артёма к открытию. Я думал, что контролирую процесс. Я ошибся. Процесс – контролирует себя сам. И человек, стоящий у руля, – не я. Не Артём. Ты.

Боже, подумал Штерн (хотя не верил в бога), что я наделал.

Тем же вечером – после голосования, после ужина (Ирина приготовила макароны с тушёнкой, и это было так по-домашнему, так нормально, что хотелось заплакать), после того как Штерн ушёл к себе и запер дверь (комнаты в подвале они разгородили фанерными перегородками, и «дверь» была занавеской из брезента, но Штерн относился к ней с достоинством, подобающим дубовым дверям его сталинки на Варшавке), – тем же вечером Дина тихо подошла к Артёму.

Он сидел на крыльце недостроенного дома – наверху, не в подвале. Октябрьская ночь была холодной, ясной. Звёзды – те самые, которые в Москве не видно из-за засветки, – горели над тульскими полями с яркостью, от которой кружилась голова. Или это кружилась голова от всего остального.

– Артём.

Он обернулся. Дина стояла на пороге – маленькая, в огромной куртке (чьей? может, Максимовой), руки в карманах, лицо – серьёзное. Более серьёзное, чем обычно. А обычно Дина была серьёзна настолько, что рядом с ней Достоевский выглядел бы стендап-комиком.

– Мне нужно тебе что-то показать, – сказала она.

– Сейчас?

– Сейчас.

Он спустился за ней в подвал. Хроноскоп светился экраном – дежурный режим, фоновая индексация, зелёные огоньки серверов. Дина села за клавиатуру. Пальцы – длинные, тонкие, с обкусанными ногтями – легли на клавиши.

– Я кое-что сделала, – сказала она. – Без согласования. Ночью. Одна.

– Дина…

– Выслушай. Потом ругай.

Она набрала команду. Экран мигнул. Загрузка. Прогресс-бар. 100%.

На экране – изображение. Не подвал. Не Каширское шоссе. Не Красная площадь.

Квартира. Незнакомая. Старая мебель, книги до потолка, зелёный абажур настольной лампы. Артём узнал – не сразу, а через три секунды, когда мозг сопоставил детали.

Квартира Штерна. Варшавка. Сталинка.

– Дина, зачем ты навела Хроноскоп на квартиру Штерна?

– Подожди.

Изображение – тёмное, ночное. Камера – из точки, где стоит портативный излучатель (когда Дина его установила? как? зачем?). Комната. Стол. Лампа с зелёным абажуром – выключена. Тишина.

Потом – свет. Кто-то включает лампу. Рука – старческая, с пигментными пятнами, с жёлтыми ногтями. Рука Штерна.

Штерн сидит за столом. Перед ним – тетрадь. Та самая. Зелёная клеёнчатая обложка. «Экз. №1. Л.М.Ш» Он пишет – медленно, аккуратно, буква за буквой. Камера Хроноскопа – недостаточно чёткая, чтобы прочитать мелкий текст, но Артём видит: Штерн пишет что-то новое. Не формулы – слова.

Потом Штерн откладывает ручку. Закрывает тетрадь. Сидит. Смотрит в стену.

Потом – берёт со стола что-то. Маленькое. Тёмное. Артём не может разобрать – то ли очки, то ли…

– Это будущее, – сказала Дина. – Шесть месяцев вперёд.

Артём замер.

– Шесть месяцев? Мы не можем видеть на шесть месяцев. Максимум – двадцать два дня.

– Я увеличила диапазон. Новый алгоритм экстраполяции. Качество – паршивое, как видишь. Но – достаточное.

– Дина. Что это? Что он берёт со стола?

– Смотри.

Изображение – зернистое, дрожащее, на грани распада. Штерн – через шесть месяцев – поднимает предмет к лицу. Не очки. Пузырёк. Маленький, аптечный. Он открывает его. Высыпает на ладонь – таблетки? Капсулы? Артём не может разобрать.

Потом – выключение. Экран гаснет.

– Дальше не удалось захватить, – сказала Дина. Голос – ровный. Слишком ровный. – Когерентность рухнула. Но я навела повторно – на несколько часов позже по целевому времени. И…

Она открыла другой файл. Экран: та же квартира. Утро – свет из окна. Кто-то входит в комнату. Не Штерн – другой человек. Женщина в форме. Полиция? Медик? Не разобрать. Она подходит к дивану.

На диване – Штерн. Лежит. Не двигается.

На полу, рядом с диваном, – тетрадь. Раскрытая.

Дина переключила камеру на максимальное увеличение. Зерно, шум, пиксели. Но – на раскрытой странице – крупный почерк, почерк Штерна, и Артём смог прочесть. Одну строку. Последнюю строку на странице, написанную крупнее остальных, подчёркнутую:

«Множественность – ложь. Ветка одна. Прости»

Экран погас. Дина сидела неподвижно. Артём – тоже.

Тишина. Гул серверов. Далёкий стук поезда.

– Он умрёт, – сказала Дина. – Через шесть месяцев. В своей квартире. Один.

Артём не мог говорить. Горло – перехвачено, как удавкой. Он видел Штерна – живого, настоящего, сегодняшнего, за брезентовой занавеской, в трёх метрах. Спящего. Или не спящего – Штерн мало спал, он лежал в темноте и думал, и сейчас, может быть, думал о том же, о чём думал всегда: о запутанности, о времени, о тетради.

О тетради, которая через шесть месяцев будет лежать на полу рядом с его телом. Раскрытая.

– Что значит «множественность – ложь»? – спросил Артём.

– Не знаю, – сказала Дина. – Пока не знаю.

– А «ветка одна»?

– Тоже не знаю. Но звучит как… как вывод. Финальный вывод. О чём-то, над чем он работает. Или будет работать.

– «Прости» Кого он просит простить?

Дина молчала. Её глаза – тёмные, большие, совиные – блестели. Не от слёз – от чего-то другого. От понимания, может быть. Или от непонимания, которое бывает страшнее.

– Артём. Мы не должны ему говорить.

– Не должны говорить человеку, что он умрёт через шесть месяцев?

– Если скажем – он попытается изменить. Если попытается изменить – мы не знаем, что произойдёт. Причинная петля. Парадокс. Или – что хуже – он изменит что-то ещё. Непредсказуемо.

Артём встал. Прошёлся по подвалу. Мимо деревянного медведя. Мимо ящиков. Мимо серверов. Бетон, вагонка, запах смолы и электроники.

Он думал: я – учёный. Я верю в данные. Данные говорят: Штерн умрёт. Через шесть месяцев. В своей квартире. На диване. Рядом – тетрадь.

Но данные – это вероятность. Хроноскоп показывает не «что будет», а «что может быть». Штерн сам говорил: будущее – не предопределено. Оно – набор вероятностей. Наблюдение – выбирает одну.

Или – наблюдение фиксирует ту, что и так была бы?

«Множественность – ложь. Ветка одна».

Если ветка одна – то будущее предопределено. И Штерн умрёт. Независимо от того, знает он об этом или нет.

Если множественность – правда – то существует ветка, в которой Штерн не умирает. И, может быть, наблюдая его смерть, они «схлопнули» вероятности в эту конкретную ветку. И, может быть, не наблюдая – схлопнули бы в другую. И, может быть…

Голова кружилась. Не от звёзд – от рекурсии. От бесконечного зеркала, в котором будущее отражается в прошлом, а прошлое – в будущем, и между ними – настоящее, тонкое, как лезвие, на котором стоишь и балансируешь, и любой шаг – в любую сторону – меняет всё.

– Мы не скажем ему, – решил Артём. – Пока.

– Пока – что?

– Пока не поймём, что означает «множественность – ложь». Штерн работает над чем-то. Над чем-то, что приведёт его к этому выводу. И к этой записке. И к… – он не смог произнести «смерти». – К этому.