Сергей Германский – Хроноскоп (страница 16)

– И что ты увидел?

Максим повернул руль – фургон качнулся, ящики в кузове стукнулись друг о друга, что-то звякнуло (Артём мысленно помолился за кристалл). Максим выровнял машину. Посмотрел на дорогу. Посмотрел на Артёма.

– Я увидел, – сказал он, – что через две недели мы всё ещё в деле. Мы работаем. Хроноскоп – функционирует. Мы не пойманы.

– Это хорошая новость.

– Подожди. Я увидел ещё кое-что. Нас стало больше. Не пять – больше. Я не разобрал сколько. Качество на таком диапазоне – плохое.

– Больше? Кто?

– Не знаю. Не разглядел. Но мы привлекли кого-то. Или нанимаем кого-то. Мы расширяемся.

Артём переварил это. Расширяемся. Штерн сказал: «Больше никого. Если круг расширится – я забираю тетрадь» Круг расширился – уже один раз, когда вошёл Максим. Если расширится снова…

– Есть ещё, – сказал Максим.

– Говори.

– На самом краю диапазона – на пределе, почти неразборчиво – я видел нас за каким-то столом. Совещание. На столе – экран. На экране – текст. Я не смог прочитать, но увидел заголовок. Крупный. Два слова.

– Какие?

– «Око Немезиды».

Артём молчал.

– Я не знаю, что это, – сказал Максим. – Пока. Но мы это создадим. Через две-три недели. Что бы это ни было.

– «Око Немезиды», – повторил Артём. – Немезида – богиня возмездия.

– Да.

– Возмездия. Не справедливости.

Максим не ответил. Фургон въехал в ворота – ржавые, металлические, в заборе из профнастила, за которым стоял недостроенный дом, похожий на скелет: стены есть, крыши нет, окна – чёрные прямоугольники, как глаза черепа.

Тульская область. Новый подвал. Новая нора.

Артём вышел из фургона. Дождь лил. Ноги по щиколотку в грязи. Где-то далеко – собака, одинокая, бездомная, выла на что-то, чего не видел никто, кроме неё.

«Око Немезиды»

Он не знал, что это будет. Но – уже знал, что будет. Потому что Хроноскоп показал. А Хроноскоп – не ошибается.

Или – ошибается?

Штерн сказал: «Причинная петля. Информация, порождённая самой собой» Артём увидел число 7493 на экране, написал его, положил на стол – и число «сбылось». Не потому что было предопределено, а потому что он сам его предопределил, увидев.

А если «Око Немезиды» – такая же петля? Они создадут его, потому что увидели? Или увидели, потому что создадут? Что первично? И есть ли у них выбор – не создавать?

Вопрос, на который у физика нет ответа. Потому что ответ – не в физике.

Ответ – в людях.

Тульский подвал оказался лучше подольского. Глубже – четыре метра под землёй. Просторнее – пятьдесят квадратных метров: бывший погреб, переоборудованный подполковником Морозовым в мастерскую (Морозов, по рассказам Ирины, был мужиком рукастым и слегка помешанным на всём, что связано с деревообработкой; стены подвала были отделаны вагонкой, на полках – резные фигурки зверей, оставленные хозяином при бегстве в Казахстан; Артём подумал, что деревянный медведь с выражением экзистенциального недоумения – идеальный тотем для их группы).

Электричество – от подстанции на участке. Интернет – спутниковый, Максим подключил через подставную фирму. Маскировка – забор, заброшенный дом сверху, ближайшая деревня в полутора километрах. Если кто-то и видел фургон, въезжающий в ворота ночью в дождь, – мало ли кто ездит по тульским дорогам ночью. Может, охотники. Может, грибники. Может, пятеро физиков с квантовым оборудованием на сорок миллионов рублей.

Сборка – два дня. На этот раз быстрее: практика. Как и всё в жизни – от завязывания шнурков до демонтажа установки для наблюдения времени – со второго раза получается лучше.

Хроноскоп заработал на третий день. Дина – с тёмными кругами под глазами, с чашкой кофе, которую она, кажется, не выпускала из рук с момента первого переезда, – подключила серверы, запустила нейросеть, откалибровала. Изображение – чёткое. Звук – чистый. Диапазон – те же двадцать два дня.

– Мы на месте, – сказала Ирина.

– Мы в бегах, – поправил Штерн.

Голосование состоялось на четвёртый день.

Артём, как обещал, дал каждому три дня на размышление. Три дня, в течение которых они обустраивали подвал, тестировали Хроноскоп, проверяли будущее (чисто) и не разговаривали о главном. Как семья, в которой все знают, что папа пьёт, но за ужином обсуждают погоду.

На четвёртый день Артём поставил вопрос.

– Мы голосуем, – сказал он. – Вопрос один: используем ли мы Хроноскоп за пределами научных исследований?

Штерн поднял руку первым.

– Против.

Никто не удивился. Штерн – против. Как камень – против реки. Как часы – против торопливости. Как 1989 год – против 2024-го.

– Я скажу, почему, – продолжил профессор, хотя его никто не просил. – Потому что у нас нет права. Мы – не избранные. Не назначенные. Не уполномоченные. Мы – пять человек в подвале, случайно получившие инструмент немыслимой мощности. «Случайно» – ключевое слово. Случай не даёт мандата. Случай не даёт легитимности. Молния, ударившая в дерево, не делает дерево богом.

Он помолчал.

– Я видел, что бывает, когда учёные решают, что они – выше закона. Я видел Манхэттенский проект. Не лично – но его последствия. Люди, создавшие бомбу, были гениальнее нас. И добрее. И они – пожалели. Каждый. Без исключения.

– Оппенгеймер не жалел, – возразил Максим. – Он сказал: «Я стал Смертью, разрушителем миров» – и продолжил работать.

– Он сказал это с ужасом, Горелов. Не с гордостью. Вы путаете цитату с контекстом.

Максим – за.

– Мы сидим в подвале, – сказал он. – У нас нет денег. Нет защиты. Нет статуса. У нас есть величайшее изобретение в истории и нулевые ресурсы для его сохранения. Через месяц – два, три, неважно – нас найдут. И тогда Хроноскоп заберут люди, которые не будут голосовать. Которые не будут обсуждать этику. Которые используют его для того, для чего используют все подобные инструменты: для контроля. Для власти. Для подавления.

Он сделал паузу.

– Единственный способ не допустить этого – стать сильнее, чем они. Быстрее. Влиятельнее. А для этого – нужны ресурсы. И единственный источник ресурсов – сам Хроноскоп.

Ирина – за.

Она говорила коротко. Как всегда.

– У меня двое детей. Если нас найдут – мне грозит уголовное преследование. Дети останутся одни. – Пауза, секунда, не больше. – Я готова на многое, чтобы этого не допустить.

Артём подумал: она не сказала «на всё». Она сказала «на многое». Разница – в одном слове. Но это слово – граница. Граница, за которую Ирина не переступит. Он не знал, где эта граница проходит. Подозревал, что Ирина – знала.

Дина – за.

Дина не произнесла речи. Дина сказала:

– Нейросети нужно больше данных. Больше данных – больше наблюдений. Больше наблюдений – шире использование. Логика.

Это была, конечно, не вся правда. За «логикой» пряталось что-то другое – то, о чём Дина не говорила и чего Артём пока не знал. Он заметил, что в последние дни она подолгу сидит перед выключенным экраном и смотрит в темноту – не в монитор, а именно в темноту, как будто видит там что-то, чего не видят остальные. Но он не спросил. Не посмел. Чужая темнота – не его территория.

Артём – за.

Он голосовал последним. И, поднимая руку, чувствовал, как что-то внутри – та часть, которая верила в порядок, в правила, в нормальность, – тихо, без крика, умирала.

– За, – сказал он. – С условием: каждое действие – обсуждаем. Каждое. Без исключений.

Четыре против одного. Штерн проиграл.

Профессор сидел на своём ящике, руки на коленях, взгляд – в стену. Потом сказал:

– Хорошо. Я остаюсь. Но у меня – условие. Никакого насилия. Никаких убийств. Только информация. Мы – фонарь, как сказал Горелов. Не меч. Если кто-нибудь из вас возьмёт в руки меч – я уйду. И заберу тетрадь.

– Принято, – сказал Артём.