Сергей Германский – Хроноскоп (страница 15)

То же самое. Пусто.

Три недели.

Пусто.

– Месяц? – спросил Максим.

Дина покачала головой.

– На месяц не хватит когерентности. Максимум – двадцать два дня при текущих параметрах. Дальше – каша.

– Двадцать два дня чисто, – сказал Максим. – Этого хватит. Переезжаем.

– Подождите, – сказал Артём.

Все посмотрели на него.

– Мы переезжаем второй раз за три недели. Сколько ещё? Третий раз – через месяц? Четвёртый? Мы – беглецы, и каждый переезд – это потерянное время, потерянные данные, риск повреждения оборудования. Мы не можем бегать вечно.

– Предлагаешь сдаться? – спросил Максим. Голос – нейтральный, без вызова, но с лёгкой, едва уловимой ноткой: ну-ну, попробуй.

– Предлагаю подумать, – сказал Артём. – Не «куда бежать» – а «зачем бежать». Чего мы хотим? Продолжать исследования? Тогда нам нужна легитимность – грант, институт, хоть какая-то крыша. Спрятаться? Тогда мы – преступники, и жизнь в подвалах – наша новая реальность. Или…

Он не закончил. Потому что не знал, что идёт после «или». Потому что «или» – это территория Максима, а не его.

Максим, как по команде, перехватил:

– Или – мы перестаём быть жертвами и становимся теми, от кого бегут другие.

Тишина.

Штерн поднял голову. Посмотрел на Максима. Взгляд – острый, прозрачный, как скальпель.

– Объясните, – сказал он.

Максим встал. Прошёлся по подвалу – не маятником, как Штерн, а по-другому: хищно, пружинисто, как боксёр перед раундом. Артём вспомнил, что Горелов боксировал – в юности, серьёзно, до кандидата в мастера спорта. Бросил после травмы. Или – после чего-то другого.

– У нас есть Хроноскоп, – сказал Максим. – Инструмент, который видит прошлое и будущее. Мы используем его для двух вещей: научных экспериментов и проверки, не идут ли за нами люди в штатском. Это – как использовать ядерный реактор для кипячения чайника. Технически – работает. Стратегически – идиотизм.

– Горелов… – начал Штерн.

– Дайте договорить, Лев Маркович. Пожалуйста.

Штерн замолчал. «Пожалуйста» от Максима звучало непривычно – как кошка, попросившая разрешения сесть на стол. Неестественно, но настолько редко, что отказать – невозможно.

– Хроноскоп – не телескоп, – продолжил Максим. – Это не прибор для пассивного наблюдения. Это – абсолютное информационное оружие. Мы можем узнать любую тайну любого человека – если разместим излучатель рядом с ним. Мы можем увидеть любое преступление – прошлое или будущее. Мы можем предсказать любое событие – биржевое, политическое, военное.

Он остановился. Посмотрел на каждого – по очереди, как учитель, проверяющий, все ли слушают.

– И мы можем использовать это, – закончил он.

– Для чего? – спросил Артём. Он знал ответ. Он просто хотел, чтобы Максим произнёс его вслух.

– Для всего, – сказал Максим. – Для денег – чтобы не сидеть в подвалах. Для безопасности – чтобы всегда знать, кто за нами идёт, и быть на шаг впереди. И для… – он помедлил, и Артём увидел, как что-то промелькнуло в его глазах: не огонь, не голод – боль, тёмная, застарелая, как шрам, который чешется в непогоду, – для справедливости.

Справедливость.

Слово повисло в бетонном подвале, как нота, взятая слишком громко в тихой комнате. Неуместное. Пафосное. Из тех слов, которые произносят на трибунах и в судах, – и которые почти никогда не произносят в подвалах гаражей, среди ящиков из-под апельсинов и мотоциклов под чехлом.

Но Максим произнёс. И не улыбался.

– Справедливость, – повторил Штерн. Слово во рту профессора звучало иначе – не как цель, а как диагноз. – Вы хотите стать судьями.

– Я хочу стать тем, кто выносит правду на свет. Судить – пусть судят другие. Мы – фонарь. Не меч.

– Фонарь, который направляется рукой одного человека, – это не правосудие, Максим. Это самосуд.

– Это лучше, чем ничего.

– Это хуже, чем закон.

– Какой закон, Лев Маркович? – Максим повернулся к нему, и в его голосе – впервые – прорезалось что-то резкое, рваное, как обнажённый нерв. – Закон, по которому судья берёт взятку и отпускает убийцу? Закон, по которому чиновник ворует миллиарды и получает орден? Закон, по которому…

Он остановился. Закрыл глаза. Открыл. Контроль вернулся – Артём видел, как Максим натянул его на себя, как перчатку, – но на секунду, на одну секунду перчатка соскользнула, и под ней было что-то живое, израненное, кровоточащее.

– Прошу прощения, – сказал Максим ровно. – Я погорячился.

Штерн смотрел на него долго. Потом сказал – тихо, без осуждения, почти мягко:

– Вы говорите не о справедливости, Максим. Вы говорите о мести. Я не знаю, за что – и не спрашиваю. Но месть и справедливость – разные вещи. Месть знает, кого наказать. Справедливость – нет. Справедливость – слепа. Вы – нет.

Максим молчал. Семь секунд. Артём считал.

– Вы правы, – сказал Максим наконец. – Но это не меняет ситуации. Мы – в подвале. За нами – охота. У нас – инструмент, который может всё изменить. Мы можем сидеть и ждать, пока нас найдут. Или можем действовать.

Он посмотрел на Артёма.

– Артём. Ты – руководитель проекта. Решай.

Артём стоял у стены, прислонившись спиной к холодному бетону. Бетон пах сыростью и временем. Он думал об Алисе – о маленькой руке в его руке, о голосе: «Папа, а ты скучаешь?» Думал о Штерне – о тридцати пяти годах молчания, о тетради с формулами, о фотографии Сахарова на стене. Думал о Максиме – о боли в его глазах, о «справедливости», произнесённой так, как произносят имя мёртвого.

И думал о себе. О физике, который хотел только одного – понять, как устроен мир. А получил инструмент, способный этот мир перевернуть.

– Мы переезжаем, – сказал Артём. – Тула. Сегодня ночью. Параллельно – думаем. Не действуем. Думаем. Каждый – пишет свои аргументы. За и против. Через три дня – собираемся и голосуем.

– Демократия в подвале, – сказал Максим. Без иронии.

– Демократия – единственное, что у нас есть, – ответил Артём. – Кроме Хроноскопа.

Переезд номер два. Ночь. Дождь. Грунтовая дорога, раскисшая до состояния, при котором она переставала быть дорогой и становилась направлением. «Жигули» Штерна – не рассчитанные на бездорожье, не рассчитанные на перевозку научного оборудования, не рассчитанные, строго говоря, ни на что, кроме упрямства водителя, – ползли по колее со скоростью пешехода.

Артём ехал с Максимом – на арендованном фургоне, в кузове которого лежали ящики, спортивные сумки и, завёрнутый в три слоя пузырчатой плёнки, кристалл источника запутанных частиц, стоимость которого Артём предпочитал не вычислять, потому что число получалось неприличным.

Фургон трясло. Дождь барабанил по крыше. Максим вёл – молча, сосредоточенно, двумя руками на руле. В тусклом свете приборной панели его лицо выглядело старше, жёстче, как будто дождь смывал с него обаяние и обнажал кость.

– Максим, – сказал Артём. – Что ты видел?

– Когда?

– Когда разбудил меня. Ты сказал: «Видел кое-что ещё. Не могу рассказать. Нужно проверить»

Максим не ответил. Двадцать секунд – мимо окна проплыл фонарь, одинокий, на покосившемся столбе, и свет от него лёг на лицо Горелова, как маска, – жёлтый, резкий, неживой.

– Не сейчас, – сказал Максим.

– Когда?

– Когда проверю.

– Что именно ты проверяешь?

Молчание. Дворники скрипели по лобовому стеклу – ритмично, монотонно, как метроном. Артём ждал. Он умел ждать – не так хорошо, как Рыков, но достаточно, чтобы не торопить человека, который борется с самим собой.

– Я навёл Хроноскоп дальше, – сказал Максим наконец. Голос – тихий, едва слышный за шумом дождя и мотора. – Не на трое суток. На неделю. На две. На максимум.

– Зачем?

– Потому что нужно знать, что впереди. Не завтра – вообще. Куда мы идём. Чем это кончится.