Сергей Германский – Хроноскоп (страница 11)

На одном из ящиков – маркировка. Максим увеличил. Буквы, цифры, штамп. Штамп – красный, прямоугольный, с двуглавым орлом.

Военная приёмка.

Максим смотрел на экран и не дышал. Трое суток. Через трое суток эти люди придут, заберут оборудование, заберут данные, заберут Хроноскоп. И – судя по выражению лица четвёртого, того, что стоял в дверях, – заберут не только оборудование.

Он выключил экран. Сел в темноте. Руки – те руки, которые боксировали, которые держали стаканы с кофе, которые печатали формулы и гладили женские плечи, – дрожали.

Три дня.

У них было три дня.

Максим Горелов – тридцать два года, постдок, человек с тайной, которую он не рассказывал никому, – достал телефон. Нашёл номер Артёма. Палец завис над кнопкой вызова.

Потом он убрал телефон. Встал. Подошёл к Хроноскопу. Включил снова. Навёл на другую точку – дальше в будущем. На неделю. На две. Искал – методично, профессионально, так, как боксёр ищет открытое место на теле противника.

Он искал выход. И если выхода не было – он собирался его создать.

На экране Хроноскопа прошлое и будущее существовали одновременно – тётя Зина мыла пол, маршрутка разбивалась, люди в штатском паковали оборудование. Всё – сейчас. Всё – рядом. Стоило только навести.

В квартире на Каширском шоссе кот Бозон спал на диване, свернувшись клубком, и не знал, что его хозяин только что открыл окно в прошлое, а кое-кто другой – дверь в будущее.

Дверь, за которой стояли люди с пустыми лицами и ящиками с красными штампами.

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.

Часы тикали. И впервые в истории – тикали в обе стороны.

Глава 4. Калибровка

Максим собрал их в шесть утра.

Не позвонил – приехал. К каждому. Лично. Начал со Штерна, потому что Штерн жил ближе всех – на Варшавке, в сталинке с потолками три двадцать и лифтом, который работал через раз, причём предсказать, какой именно раз будет рабочим, не мог даже Хроноскоп.

Штерн открыл дверь в халате – полосатом, махровом, том же возраста, что и пиджак. За его спиной пахло чаем и старыми книгами. Квартира профессора была именно такой, какой её представлял себе Артём, хотя ни разу в ней не бывал: книги до потолка, письменный стол красного дерева, настольная лампа с зелёным абажуром, на стене – фотография молодого Штерна рядом с человеком, в котором Артём позже, увидев эту фотографию, узнал Андрея Сахарова.

– Горелов, – сказал Штерн, не здороваясь. – Шесть утра.

– Лев Маркович, у нас проблема.

– У вас или у всех?

– У всех. У всех, Лев Маркович.

Штерн посмотрел на него – пять секунд, серые глаза, рентген – и отступил от двери.

– Входите. Чай?

– Нет времени.

– Время – единственное, чего у нас теперь в избытке. Чай.

Он заварил чай. Чёрный, крепкий, в фарфоровой чашке с золотой каёмкой – сервиз, вероятно, помнивший Хрущёва. Максим держал чашку двумя руками и рассказывал. Штерн слушал. Не перебивал. Не барабанил пальцами. Это было плохим знаком: когда Штерн переставал барабанить, значит, ситуация была настолько серьёзной, что даже подсознание перешло в режим экономии энергии.

– Покажите запись, – сказал Штерн, когда Максим закончил.

– Я не записывал. Но могу воспроизвести – данные в памяти установки.

– Вы использовали Хроноскоп без согласования.

Это было не вопросом. Это было приговором. Штерн произнёс фразу с интонацией судьи, зачитывающего обвинительное заключение, – ровно, бесстрастно, с лёгким отвращением.

– Да, – сказал Максим. – И если бы не использовал – через трое суток мы бы пили чай в другом месте. В месте без фарфоровых чашек и золотых каёмок. И, возможно, без чая.

Штерн молчал. Ветер за окном тронул ветку тополя – тень пробежала по стене, по корешкам книг, по фотографии Сахарова. Тополь этот, вероятно, рос здесь с шестидесятых. Видел многое. Но того, что происходило сейчас – не видел никогда.

– Едем, – сказал Штерн. Встал. Снял халат. Под халатом были брюки и рубашка – он, видимо, спал одетый. Или не спал.

К восьми утра все пятеро были в лаборатории. Максим воспроизвёл запись.

Экран Хроноскопа: будущее, 72 часа вперёд. Лаборатория. Четверо в штатском. Ящики. Кабели. Жёсткие диски. Штамп военной приёмки – красный, с орлом, безапелляционный.

Артём смотрел и чувствовал, как внутри – там, где обычно жили научное любопытство и родительская тревога за Алису, – поднимается нечто новое. Не страх. Страх он знал – боялся за дочь, боялся не успеть на утренник, боялся, что однажды позвонит Катя и скажет: «Алиса в больнице». Это был бытовой, человеческий, тёплый страх, с которым можно жить.

То, что он чувствовал сейчас, было холодным. Как ледяная вода, поднимающаяся от ног к горлу. Понимание: они – добыча. Уже. Прямо сейчас. Кто-то где-то принял решение, и люди в штатском – уже назначены, уже проинструктированы, уже, возможно, едут.

– Откуда они знают? – спросила Ирина. Голос – ровный, контролируемый. Военная жена. Не паникует. Оценивает обстановку.

– Энергопотребление, – сказал Штерн. – Мы потребляем вчетверо больше нормы для лаборатории такого типа. Ночные визиты – журнал проходной. Аномальная активность – зафиксирована. Институт – режимный объект. Аномалии – отслеживаются.

– Кем? – спросил Максим.

– ФСБ. Куратор научных программ. В моё время это был подполковник Зверев – тихий, незаметный, приходил раз в квартал «проверить документацию». Сейчас, полагаю, кто-то другой. Но система – та же.

Тишина. Пять человек – пять разных темпераментов, пять разных страхов – и одна общая проблема: через трое суток их мир заканчивается.

– Варианты, – сказал Максим. Голос деловой, быстрый. Он переключился в режим, который Артём видел у него впервые: не учёный, не постдок, не обаятельный парень с кофе. Штаб. Командир. Человек, принимающий решения.

– Первый: обращаемся к руководству. Официально.

– Нет, – сказал Штерн. Мгновенно. Как отрубил.

– Лев Маркович…

– Я уже один раз «обратился к руководству». В 1989 году. Результат: подписка о неразглашении, изъятие материалов, тридцать пять лет молчания. И это был Советский Союз – государство, при всех его пороках, имевшее научную стратегию. Нынешнее руководство не имеет научной стратегии. Оно имеет бюджетную стратегию. Хроноскоп – не научный прибор для них. Хроноскоп – актив. Военный, разведывательный, политический. Нас отодвинут – в лучшем случае. В худшем…

Он не закончил.

– Вы видели их лица? – сказал Максим, кивнув на экран, где застыл кадр с людьми в штатском. – Это не учёные. Это не комиссия Минобрнауки. Это конвой. Нас не наградят, Артём. Нас закроют. В обоих смыслах слова.

Артём хотел возразить. Хотел сказать: мы – граждане, у нас – права, это – наше открытие, закон – на нашей стороне. Но слова застряли, потому что он знал – знал на уровне, который глубже логики, – что Максим прав. Не потому что закон не работает. А потому что есть уровни, на которых закон – декорация. Бумажная ширма перед бетонной стеной.

– Второй вариант, – продолжил Максим. – Уезжаем. Забираем оборудование. Исчезаем.

– Куда? – спросила Дина.

Ирина подняла руку – коротким, точным жестом. Не для того, чтобы попросить слова, – она не просила слова, она его брала.

– У моего мужа был гараж, – сказала она. – Подольск. Кирпичный, с подвалом. Оформлен на сестру мужа – в документах моей фамилии нет. Электричество, вода, подъездная дорога. Никто о нём не знает – я сама вспомнила только потому, что в прошлом месяце пришёл счёт за электричество.

Пауза.

– Гараж, – повторил Штерн. – Мы собираемся перенести величайшее научное открытие в истории человечества – в гараж. В Подольске.

– Apple начинался в гараже, – заметил Максим.

– Apple не нарушал фундаментальных законов физики.

– Спорное утверждение, если вспомнить цены.

Штерн посмотрел на Максима тем взглядом, которым профессора смотрят на студентов, пытающихся острить на экзамене. Но Артём заметил: уголок рта профессора дрогнул. Может быть – показалось.

– Подвал, – сказала Ирина. – Не гараж – подвал под гаражом. Бетонный. Глубина – три метра. Муж… Саша хранил там инструменты и запчасти к мотоциклу. Площадь – около тридцати квадратных метров. Этого хватит.

Она произнесла имя мужа – «Саша» – и на долю секунды её лицо изменилось. Не дрогнуло, нет – Ирина не позволяла себе дрожать. Но что-то промелькнуло под поверхностью, как тень рыбы в глубокой воде. Промелькнуло – и ушло.

– Нам нужно проверить, – сказал Артём.

– Что именно?