Сергей Германский – Хроноскоп (страница 13)

– Акустические колебания, – сказала Дина. Голос её был спокойным, но руки – те руки, которые неделю не отрывались от клавиатуры, – дрожали мелкой дрожью, как у пианиста после концерта. – Те же флуктуации вакуума. Нейросеть интерпретирует их не только как визуальные, но и как акустические паттерны. Звук хуже, чем картинка, – меньше данных, больше шума. Но – есть.

Артём смотрел на экран. На Ирину, паяющую модуль шесть часов назад. Слушал её голос – «…седьмой контакт, данные, восьмой» – и думал: мы видим прошлое. Не данные, не графики, не корреляции – прошлое. Живое, цветное, звучащее. Мы сидим в подвале гаража в Подольске и смотрим то, что было. То, чего уже нет. И оно – перед нами. Реальнее, чем воспоминание. Точнее, чем видеозапись. Потому что видеозапись – это интерпретация камеры. А Хроноскоп – это сама реальность, восстановленная из квантовых отпечатков, которые она оставила на ткани пространства-времени.

– Дина, – сказал Артём.

– Что?

– Ты – гений.

– Я знаю. Это не помогает в личной жизни.

Первую неделю в Подольске они потратили на калибровку.

Темпоральное окно – диапазон, на который Хроноскоп мог «заглянуть» в прошлое или будущее – зависело от мощности источника запутанных частиц и от стабилизации когерентности. Ирина модифицировала источник трижды: увеличила мощность лазера накачки, заменила нелинейный кристалл на более чистый (где она его достала? «У Саши были контакты в Обнинске, ядерщики, они мне должны» – Артём перестал задавать вопросы), добавила систему активного шумоподавления.

Результаты – по дням:

День первый: окно – 4 минуты. Разрешение – среднее. Звук – на грани.

День третий: окно – 12 минут. Разрешение – хорошее. Звук – разборчивый.

День пятый: окно – 47 минут. Разрешение – отличное. Звук – чистый.

День седьмой: окно – 2 часа 15 минут. Разрешение – кинематографическое. Звук – стерео.

День девятый: окно – 6 часов. Потолок. Когерентность начинала разрушаться, изображение плыло, звук хрипел и пропадал.

Шесть часов. Они могли заглянуть на шесть часов в прошлое или в будущее с качеством, которое Дина – не без гордости – сравнивала с Netflix.

– Только контент лучше, – добавила она. – Реальность – это лучший сериал. Без сценаристов.

Штерн не разделял энтузиазма.

– Шесть часов – ничто, – говорил он, расхаживая по подвалу (три шага – стена, три шага – «Ямаха», маятник в бетонном коробе). – Для науки нужны годы. Десятилетия. Чтобы наблюдать исторические события, формирование галактик, эволюцию жизни…

– Для начала хватит, – сказал Максим.

– Для начала чего? – спросил Штерн, и в его голосе была насторожённость охотника, почуявшего капкан.

– Для начала – понимания, – сказал Максим, и его лицо было совершенно невинным. – Мы должны понять пределы инструмента. Его возможности. Его ограничения.

Штерн смотрел на него пять секунд. Потом отвернулся.

Но пределы раздвигались.

Дина обнаружила, что окно можно расширить не только за счёт аппаратной части, но и за счёт программной. Нейросеть научилась «дотягивать» – восстанавливать данные даже при частичной декогеренции, заполняя пробелы интерполяцией. Это снижало точность, но увеличивало диапазон: 12 часов, 18 часов, 24 часа – с качеством «VHS-кассета девяностых», но – читаемым.

Они экспериментировали – осторожно, по протоколу (теперь Штерн требовал согласования каждого наведения, и даже Максим подчинялся, – по крайней мере, пока Штерн смотрел).

Навели на Каширское шоссе (через второй излучатель, оставленный в МИФИ перед уходом, – в нише пожарного шкафа, куда никто не заглядывал с девяностых). Двенадцать часов назад: пробка, машины, ничего интересного. Но – работает. Они видели Москву. Из подвала в Подольске.

Навели на Красную площадь – третий излучатель, установленный Максимом (в рюкзаке, «случайно» оставленном в камере хранения ГУМа). Четыре часа назад: туристы, брусчатка, Мавзолей, часовые. Картинка – чёткая. Звук – гул толпы, обрывки фраз на пяти языках.

– Мы можем видеть любое место в Москве, – сказал Максим. Голос тихий. Глаза – тот самый огонь. – Любое событие. Любого человека. В прошлом и в будущем. При условии, что рядом – излучатель.

– Радиус – тридцать-сорок метров от излучателя, – уточнила Дина. – Это ограничение. Серьёзное.

– Ограничение – это задача, – сказал Максим. – Задачи решаются.

Он посмотрел на Артёма. Потом – на Штерна. Потом – на потолок, бетонный, низкий, давящий.

– Нам нужно больше излучателей, – сказал он. – И нам нужны деньги.

Штерн перестал ходить.

– Нет.

– Лев Маркович, мы сидим в подвале. У нас кончается бюджет. Ирине нужны компоненты. Дине – серверы. Мне – время, которое я не могу тратить на работу, потому что работа – здесь.

– Мы не будем использовать Хроноскоп для обогащения.

– Мы не будем использовать Хроноскоп для обогащения, – повторил Максим. – Мы будем использовать Хроноскоп для выживания. Это разные вещи.

Штерн молчал. Маятник остановился.

Артём видел: профессор разрывался. Часть его – учёный, идеалист, человек, проживший тридцать пять лет с тайной и не продавший её, – восставала против самой идеи. Другая часть – прагматик, выживший в советской системе, в девяностых, в нулевых, в десятых, – понимала: без ресурсов они не продержатся. Подвал в Подольске – не крепость. Это нора. И в норе долго не просидишь.

– Мы обсудим, – сказал Штерн наконец. Голос – усталый. Тот голос, которым говорят «мы обсудим», имея в виду «я уже проиграл, но хочу сохранить лицо».

Максим кивнул. Мягко. Уважительно. Без торжества.

И Артём подумал: он умеет. Горелов – умеет. Не давить. Не ломать. Обходить. Как вода обходит камень: терпеливо, настойчиво, неизбежно. Камень стоит на месте и думает, что победил. А вода – уже за ним.

Ночью – последней ночью перед тем, как всё изменилось ещё раз, – Артём не мог уснуть.

Он лежал на раскладушке в углу подвала (они по очереди ночевали в гараже, кто-то должен был присматривать за оборудованием) и слушал тишину. Тишина в Подольске – не московская. Нет гула машин, нет сирен, нет соседей за стеной. Есть только бетон, гудение вентилятора и далёкий, едва слышный стук – поезд на станции, два километра отсюда.

Он думал об Алисе.

Суббота была вчера. Зоопарк. Кот Палласа. Алиса держала его за руку – маленькая, горячая ладошка в его большой, холодной, – и говорила без остановки: про школу, про Машу, про нового хомяка, которого завёл Олег, про то, что хомяк убегает из клетки каждую ночь и утром его находят в мамином тапочке.

– Папа, а ты скучаешь?

– По кому?

– По нам. По мне и маме.

Артём присел на корточки – чтобы быть на её уровне, чтобы смотреть в глаза, а не вниз. Глаза – его, серые, большие. Нос – Катин, чуть курносый. Веснушки – ничьи, свои собственные, как маленькие звёзды на карте незнакомого неба.

– По тебе – каждую секунду, – сказал он.

– А по маме?

– По маме – иначе. Сложно объяснить.

– Попробуй.

– Я скучаю по тому, как было. Не по тому, как есть. Понимаешь?

Алиса подумала. Серьёзно, по-взрослому – она вообще думала серьёзно, и это одновременно восхищало и пугало Артёма: семилетний ребёнок не должен думать так серьёзно, семилетний ребёнок должен думать о хомяках и котах Палласа, а не о тонкостях родительской ностальгии.

– Я понимаю, – сказала она. – Это как когда смотришь фотографию. На фотографии – хорошо. А в жизни – по-другому.

Артём обнял её. Крепко. Слишком крепко – она пискнула: «Пап, ты медведь!» – и он ослабил хватку, но не отпустил. Не мог отпустить. Потому что в этот момент, перед вольером с котом Палласа, который действительно был похож на Бозона, только толще и с круглыми зрачками, – в этот момент Артём понял, что вся его работа, все фотоны, все формулы, весь Хроноскоп – всё это не стоит одной секунды с этой маленькой девочкой, которая пахнет мороженым и детским шампунем и верит, что её папа знает всё про Вселенную.

И одновременно – понял, что не может остановиться. Не может уйти из подвала, забыть формулы, вернуться к нормальной жизни. Потому что Хроноскоп – существует. И то, что существует, – нельзя развидеть. Нельзя забыть.

Это и есть проклятие знания: ты не можешь выбрать – знать или не знать. Ты можешь только выбрать – что делать с тем, что знаешь.

На раскладушке, в подвале, Артём лежал и думал: что я делаю? Куда я иду? Чем это кончится?

Ответов не было. Хроноскоп мог показать будущее – но не мог показать ответы. Потому что ответы – не в будущем. Ответы – внутри.

А внутри – было пусто.

Утром он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Максим. Лицо – белое. Не бледное, а именно белое, как лист бумаги, как стена, как снег. Глаза – широко раскрытые, зрачки – расширенные. Артём за три года знакомства не видел у Максима такого лица.

– Что? – Артём сел, мгновенно проснувшись. Адреналин – лучший будильник. – Что случилось?