Сергей Германский – Хроноскоп (страница 12)
– Гараж. Через Хроноскоп. Если мы переедем туда – нужно убедиться, что в ближайшее время туда никто не придёт. Никто не заинтересуется. Никто не найдёт.
Все посмотрели на Максима – потому что именно он, нарушив протокол, показал, что Хроноскоп можно использовать для проверки будущего. Максим кивнул, не выказывая ни раскаяния, ни торжества.
– Ирина, адрес гаража.
Ирина продиктовала. Дина открыла карту. Подольск, промзона, улица Комсомольская – ряды кирпичных гаражей, одинаковых, как клетки в таблице. Неприметность – абсолютная. Идеальное место для хранения запчастей к мотоциклу. Или для перемещения границ человеческого познания. В зависимости от точки зрения.
– Нам нужен излучатель в гараже, чтобы навести Хроноскоп, – сказала Дина.
– Я отвезу, – сказала Ирина. – Сегодня. У меня ключ.
– Одна? – спросил Артём.
Ирина посмотрела на него, и в этом взгляде было: «Я четырнадцать лет жила с военным лётчиком, дважды переезжала из гарнизона в гарнизон с двумя детьми и всем скарбом, один раз – зимой, в кузове «Камаза», и вы спрашиваете, могу ли я доехать до Подольска одна?»
– Одна, – сказала она.
К полудню портативный излучатель – «чемоданчик» – был в подвале гаража на улице Комсомольской. Ирина позвонила, подтвердила: подвал цел, сухой, электричество работает. Потолок – низковат (метр восемьдесят), но Штерн – метр шестьдесят восемь, Дина – метр шестьдесят два, остальные – пригнутся.
Дина навела Хроноскоп на гараж. Прошлое – неинтересно (пустой подвал, пыль, мотоцикл «Ямаха» под чехлом). Будущее: неделя вперёд. Подвал. Пустой. Никого. Ни людей, ни ящиков с красными штампами, ни выражений лиц, от которых хочется уехать на край земли.
– Чисто, – сказала Дина.
– На неделю, – уточнил Штерн. – Что дальше – не видим.
– Неделя – это больше, чем трое суток, – сказал Максим. – А через неделю проверим ещё раз.
Штерн посмотрел на часы – «Полёт», с потрескавшимся стеклом, отстающий на четыре минуты, – и произнёс:
– У нас сорок восемь часов до изъятия. Минус время на демонтаж, транспортировку и сборку. Я бы сказал, что спать нам некогда, но это неправда: спать нам необходимо, потому что без сна мы совершим ошибки, а ошибки в нашей ситуации стоят дороже, чем потерянные часы. Поэтому – план. Сейчас. Потом – исполнение. Без импровизаций. Без героизма.
Он посмотрел на Максима. Максим выдержал взгляд.
– Без героизма, – повторил Штерн.
Демонтаж Хроноскопа занял четырнадцать часов. Это было похоже на разборку собора по кирпичику: каждый элемент – пронумерован, каждое соединение – задокументировано, каждый кабель – помечен цветной изолентой (Ирина использовала систему цветов, которую поняла бы только она и, возможно, ещё пилот истребителя, привыкший к цветовой маркировке систем вооружения).
Артём отключал лазерную систему. Пальцы двигались уверенно – он делал это сотни раз: настройка, юстировка, разборка, сборка. Но сегодня привычные движения имели привкус прощания. Он разбирал не просто установку. Он разбирал шесть лет своей жизни. Лаборатория в подвале корпуса «К» была его домом – более настоящим, чем квартира на Каширке, – и сейчас он выносил из неё всё, что имело значение.
Кружку «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT» он положил в рюкзак последней.
Дина копировала данные. Три терабайта – экспериментальные записи, журналы, нейросетевые модели, исходный код. Всё шифровалось на лету – алгоритмом, который Дина написала сама и который, по её словам, «не взломает никто, включая меня через десять лет, если я забуду ключ». Копии – на четырёх SSD-дисках, распределённых между участниками. Оригиналы на институтских серверах – уничтожены. Не стёрты – уничтожены: Дина перезаписала каждый сектор случайными данными семь раз, потом отформатировала, потом перезаписала ещё раз, потом физически вынула диск из сервера и положила в микроволновку.
– Дина, – сказал Артём, наблюдая, как она методично уничтожает институтское оборудование, – микроволновка принадлежит кафедре.
– Кафедра получит новую. Анонимно. После.
– После чего?
– После всего, – сказала Дина, и микроволновка загудела.
Ирина упаковывала аппаратную часть в ящики из-под апельсинов, которые Максим привёз откуда-то в три часа ночи. Откуда берут ящики из-под апельсинов в три часа ночи в Москве – вопрос, на который Артём предпочёл не искать ответа. Максим обладал способностью добывать вещи: не волшебной, не криминальной – скорее социальной. Он знал людей, которые знали людей, которые знали, где стоят ящики. В любое время суток.
Штерн контролировал процесс. Сидел в углу, на единственном стуле, который ещё не был разобран, и наблюдал – как дирижёр, отложивший палочку, но всё ещё слышащий каждую фальшивую ноту. Время от времени он говорил: «Осторожнее с кристаллом», «Не перегибайте оптоволокно», «Этот модуль – сверху, не снизу». Команда слушалась. Даже Максим.
В семь утра следующего дня лаборатория была пуста. Голые стены, пыльные следы на полу – прямоугольники, квадраты, круги: отпечатки предметов, которых больше не было. Как негативы. Как призраки вещей.
Артём стоял в дверях и смотрел. Шесть лет. Тысячи часов. Миллионы фотонов. И всё – уместилось в десять ящиков из-под апельсинов, три спортивных сумки и один рюкзак с кружкой.
– Идём, – сказала Ирина.
Он вышел. Закрыл дверь. Не запер – какой смысл?
Через двадцать шесть часов люди в штатском войдут в пустую комнату и обнаружат пыль, следы на полу и запах «Жокея». И – если повезёт – ни одной улики.
«Если повезёт» – формулировка, недостойная физика. Физики не верят в везение. Физики верят в вероятности.
Вероятность того, что всё закончится хорошо, Артём оценивал в тридцать процентов. Максимум.
Гараж в Подольске снаружи выглядел так, как выглядят все гаражи в Подольске: кирпичный, с железной дверью, покрашенной суриком – когда-то красным, теперь – ржаво-бурым, цвета запёкшейся крови. Ряд таких же гаражей тянулся вдоль бетонного забора, за которым виднелись трубы ТЭЦ и крыши промышленных зданий. Пейзаж, от которого хотелось немедленно вернуться в Москву и никогда больше не покидать МКАД.
– Добро пожаловать в Кремниевую долину, – сказал Максим.
– В Подольскую ложбину, – поправила Дина.
Подвал был лучше, чем ожидал Артём. Бетонный пол, бетонные стены, бетонный потолок – сплошная триада бетона, честного советского бетона, который переживёт и хозяев, и их правнуков, и, возможно, цивилизацию. «Ямаха» под чехлом стояла в углу – Ирина не стала её убирать: «Сашин мотоцикл. Пусть стоит» Никто не возразил.
Сборка Хроноскопа заняла два дня. Ирина работала по восемнадцать часов, делая перерывы только на звонки детям – Даша и Миша были у соседки, привыкшей к тому, что «тётя Ира иногда задерживается на работе», и не задававшей лишних вопросов. Артём ассистировал, подключал, юстировал. Дина разворачивала серверы – привезла два собственных (откуда? из серверной МИФИ? Артём предпочёл не спрашивать) и арендовала облачные мощности через цепочку анонимных аккаунтов.
Штерн приезжал каждый день. На «Жигулях» – путь от Москвы до Подольска занимал у него полтора часа, потому что профессор ехал со скоростью шестьдесят километров в час и принципиально не перестраивался. «Я пережил Советский Союз на этой скорости. Переживу и вас»
Максим – координировал. Обеспечивал логистику: еда, вода, расходники, инструменты. Артём не спрашивал, откуда деньги, – понимал, что вопрос приведёт к ответу, который ему не понравится. У Максима были «контакты» и «источники» – слова, которые в устах физика звучали не менее тревожно, чем в устах шпиона.
На третий день Хроноскоп заработал.
Изображение было хуже, чем в МИФИ, – ниже разрешение, больше шума, цвета – тусклее. Дина ворчала: серверных мощностей не хватало, нейросеть работала на пределе. Но – работала. Окно в прошлое: есть. Окно в будущее: есть. Диапазон: немного ниже, чем было в МИФИ.
– Компенсирую, – сказала Дина.
Она не просто компенсировала. За следующую неделю – неделю, проведённую в подвале гаража в Подольске, среди бетона, апельсиновых ящиков и мотоцикла «Ямаха», – Дина сделала то, что позже Артём мысленно называл «вторым прорывом».
Она переписала нейросеть.
Не оптимизировала. Не улучшила. Переписала – с нуля, используя новую архитектуру, основанную на принципе, который она объяснила Артёму в три часа ночи, сидя на перевёрнутом ведре и жуя шоколадный батончик (привычки не менялись даже при смене дислокации):
– Первая версия восстанавливала изображение из квантовых данных. Вторая – предсказывает квантовые данные по изображению и сравнивает с реальными. Разница – как между переводом книги по словарю и переводом по смыслу. Словарный перевод – точен, но мёртв. Смысловой – живой.
– Результат?
– Увидишь утром.
Утром Артём увидел.
На экране была не «мутная фотография через запотевшее стекло». На экране было – окно. Чистое, прозрачное, с разрешением, от которого перехватывало дыхание. Подвал гаража – шесть часов назад: бетон, ящики, «Ямаха» под чехлом. Ирина – вчерашняя, шестичасовой давности – паяет модуль за верстаком. Видно всё: руки, паяльник, капля канифоли на кончике жала, даже надпись на микросхеме – мелкая, но читаемая.
И – звук.
– Звук? – переспросил Артём, не веря ушам. Потому что из динамиков шёл звук: тихий, зернистый, но – звук. Шипение паяльника. Гул вентиляции. И – голос Ирины, произносящей: «…пятый контакт, земля, шестой – питание»