Сергей Германский – Хроноскоп (страница 10)

Первые эксперименты были осторожными. Научными. Штерн настаивал: «Мы – исследователи, не зеваки» – и составил протокол наблюдений, который включал журнал, таймкоды, описание условий и контрольные измерения. Всё, как положено. Всё, как в нормальной лаборатории, если не считать того, что нормальные лаборатории не заглядывают в прошлое.

Эксперимент первый: верификация.

Дина навела Хроноскоп на двадцать четыре часа назад. Лаборатория. Они увидели самих себя – вчерашних, за сутки до этого момента: Артём пьёт кофе, Ирина паяет модуль, Штерн пишет в тетради, Дина – за компьютером. Жутко. Не страшно – именно жутко, в том старом, глубинном смысле слова, который связан не с опасностью, а с нарушением порядка вещей. Ты смотришь на себя вчерашнего и понимаешь: вчера ты не знал, что за тобой наблюдают. Ты был – объектом. Ты был – прошлым.

Артём вчерашний повернулся к камере – нет, не к камере, камеры не было, но к точке, где находился излучатель запутанных частиц, – и почесал нос. Артём сегодняшний машинально потрогал свой нос. То же движение. Та же рука. Тот же нос.

– Это странно, – сказал Артём сегодняшний.

– Ты ещё не видел странного, – ответила Дина.

Эксперимент второй: будущее.

Сорок восемь часов вперёд. Лаборатория – та же, ракурс тот же (излучатель не двигали). На экране: лаборатория, пустая. Нет – не совсем пустая. На столе перед центральным монитором – лист бумаги. На листе – число. Камера Хроноскопа (если можно назвать камерой то, что не являлось камерой ни в каком классическом смысле) давала разрешение, достаточное, чтобы прочитать крупный шрифт.

Число: 7493.

Артём смотрел на экран. Потом взял ручку, написал на чистом листе «7493» крупными цифрами и положил лист на стол, перед центральным монитором. Точно в то место, где лист лежал на экране Хроноскопа.

– Через сорок восемь часов я приду и положу этот лист сюда, – сказал он.

– Ты уже положил, – заметила Дина.

– Нет, я положу через сорок восемь часов. Сейчас я его… написал.

– Ты написал его, потому что увидел на экране. Ты увидел на экране, потому что положишь через сорок восемь часов. Ты положишь через сорок восемь часов, потому что написал сейчас, потому что увидел на экране, потому что положишь…

– Дина.

– Причинная петля. Информация, порождённая самой собой. Число 7493 не придумано тобой и не придумано Хроноскопом. Оно не имеет автора. Оно – самопорождённый объект.

Штерн, до этого молчавший, подошёл к столу. Долго смотрел на лист с числом. Потом – на экран. Потом – снова на лист.

Штерн заметил, что флуктуации вакуума вокруг установки ведут себя странно: они не случайны. Он отметил, что их распределение смещено – минимально, на грани погрешности, но смещено. Как будто кто-то «подталкивает» частицы в определённом направлении. Штерн записал свои мысли в тетрадь.

– Это, – сказал он медленно, – именно то, чего я боялся.

– Парадокс? – спросил Артём.

– Нет. Парадокса нет. Петля замкнута, самосогласована. Физика не нарушена. – Штерн сел. – Я боюсь другого. Я боюсь, что мы привыкнем. Что это станет нормальным. Что мы перестанем задавать вопрос: «Откуда взялось число?» – и начнём задавать вопрос: «Какое число нам нужно?»

Максим, стоявший у стены со скрещёнными руками, улыбнулся. Очень коротко. Очень быстро. Артём не заметил. Ирина – заметила. Но не придала значения.

Через сорок восемь часов Артём пришёл в лабораторию и положил лист с числом 7493 на стол. Именно туда, где он лежал на записи Хроноскопа. Число совпало. Место совпало. Время совпало.

Он стоял над столом и думал: я это сделал, потому что увидел. Или я увидел, потому что сделаю? Что первично – наблюдение или действие? Курица или яйцо? Фотон или волна?

Он не нашёл ответа. И подозревал, что ответа не существует.

Эксперимент третий: за пределами.

Это была идея Дины – вынести излучатель за пределы лаборатории. До сих пор они наблюдали только собственное помещение, потому что излучатель запутанных частиц стоял внутри. Но Хроноскоп видел окрестности точки, в которой находились запутанные частицы, – в радиусе нескольких десятков метров. Если переместить излучатель…

Ирина сконструировала портативную версию – «чемоданчик», как они его называли, хотя он больше напоминал переносной холодильник для пикника, только тяжелее и с антенной. Внутри – миниатюрный источник запутанных пар, аккумулятор, система связи с основной установкой. Радиус четкого «видения» – тридцать-сорок метров от точки размещения.

Они вынесли «чемоданчик» на крышу корпуса «К». Октябрьская Москва лежала внизу: крыши, антенны, Каширское шоссе с вечной пробкой, дымка над промзоной. Ирина установила излучатель на парапете, закрепила, включила.

Дина навела Хроноскоп на три часа в прошлое. Экран мигнул. Зернистость, шум, стабилизация – и вот оно: Каширское шоссе. Три часа назад. Вид сверху, с крыши. Машины – маленькие, цветные, как жуки. Пробка. Светофор. И – посреди правого ряда – авария: маршрутка, белая, развёрнутая поперёк дороги, и легковушка, серебристая, с разбитой передней частью. Мигалки – скорая и ДПС.

– Проверяем, – сказал Артём.

Максим, не дожидаясь просьбы, уже искал в телефоне. Через две минуты нашёл: паблик «ДТП Москва», запись трёхчасовой давности, видео с дорожной камеры. Маршрутка, серебристый седан, Каширское шоссе, напротив МИФИ. Время – совпадает. Машины – совпадают. Расположение – абсолютное совпадение.

Артём посмотрел на Хроноскоп. На маршрутку. На серебристую машину. На мигалки. Потом посмотрел вниз, на реальное Каширское шоссе – сейчас, в настоящем. Пробка стояла, как стояла три часа назад, и три года назад, и, вероятно, три столетия спустя. Аварии не было. Маршрутку увезли. Серебристый седан – тоже. Следов не осталось.

Но Хроноскоп – помнил. Хроноскоп видел то, чего уже не было. Прошлое, стёртое настоящим, – для Хроноскопа существовало. Было реальным. Было – сейчас.

– Абсолютное совпадение, – сказал Максим, и в его голосе была тихая, контролируемая, едва заметная дрожь. – Артём. Лев Маркович. Абсолютное.

Штерн снял очки – жест, который Артём видел у него раз в жизни, на похоронах коллеги, – протёр их полой пиджака и надел обратно.

– Хорошо, – сказал профессор. – Теперь я скажу то, что должен сказать, и вы меня выслушаете. Все.

Он обвёл их взглядом. Пять пар глаз – на ветру, на крыше, под октябрьским небом, затянутым облаками, которые на запутанных частицах выглядели бы как статистические флуктуации вакуумного поля, но на глаз – были просто серыми.

– Мы создали инструмент, – сказал Штерн. – Самый мощный инструмент в истории человечества. Мощнее атомной бомбы, мощнее интернета, мощнее генной инженерии. Потому что бомба уничтожает настоящее, интернет связывает настоящее, а Хроноскоп – уничтожает границу между настоящим, прошлым и будущим. – Пауза. – И, как любой мощный инструмент, он опасен. Не сам по себе – он не стреляет, не взрывается, не заражает. Он опасен тем, что люди с ним сделают.

– Мы – не «люди», – сказал Максим. – Мы – учёные.

– Учёные – люди, Максим. Оппенгеймер был учёный. Сахаров был учёный. Оба создали бомбу. Оба потом пожалели.

– Мы не создаём бомбу.

– Мы создаём нечто похуже. Бомба уничтожает город. Хроноскоп уничтожает тайну. Любую тайну. Навсегда. – Штерн повысил голос – впервые за всё время, что Артём его знал. – Вы хоть представляете, что это значит? Мир, в котором нет тайн? Мир, в котором любой ваш поступок – прошлый, настоящий, будущий – может быть увиден? Это не свобода. Это – тюрьма. Прозрачная, всевидящая, абсолютная тюрьма.

Ветер дунул. Антенна «чемоданчика» качнулась. Внизу, на Каширке, кто-то посигналил – протяжно, безнадёжно, как прощальный гудок парохода.

– Лев Маркович, – сказал Артём, – что вы предлагаете?

– Я предлагаю – думать. Не действовать, не применять, не использовать. Думать. Каждый шаг – обсуждать. Каждое наведение Хроноскопа – протоколировать. Никаких самодеятельностей. Никаких «из любопытства». Мы – комитет. Решения – коллективные.

– Согласен, – сказала Ирина.

– Согласен, – сказал Артём.

– Согласна, – сказала Дина.

– Конечно, – сказал Максим.

Штерн посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.

Они спустились с крыши.

Той ночью Максим остался в лаборатории один.

Это было нарушением протокола, который они только что приняли. Никаких самодеятельностей. Никаких «из любопытства». Решения – коллективные.

Максим нарушил протокол через четыре часа после его принятия. Рекорд, вероятно, не абсолютный – в истории человечества принятые правила нарушались и быстрее, – но для группы из пяти человек, только что совершивших величайшее научное открытие, – впечатляющий.

Он сидел перед монитором Хроноскопа в 3:17 ночи. Лаборатория была тёмной – горел только экран и индикаторы на стойках оборудования, зелёные и красные, как глаза животных в лесу. За стеной гудели лампы. Кафель пола холодил ноги через тонкие подошвы кроссовок.

Максим Горелов – тридцать два года, постдок, боксёр, обаятельный, умный, скрытный – ввёл координаты. Не лаборатории. Не Каширского шоссе. Не зоопарка, не банка, не биржи.

Он навёл Хроноскоп на семьдесят два часа вперёд.

Будущее. Трое суток.

Экран мигнул. Зернистость. Стабилизация. Изображение: лаборатория – их лаборатория, – но не пустая. Люди. Четверо. В штатском. Двое – у оптического стола: методично отключают кабели, укладывают компоненты в ящики. Один – за компьютером Дины: копирует данные на внешний диск. Четвёртый – стоит в дверях, руки за спиной, наблюдает. Лицо – невыразительное, профессиональное, из тех лиц, которые специально тренируют быть невыразительными.