Сергей Галактионов – Я займу твоё место (страница 9)

С этого начинается империя.

Арина закончила макияж за тридцать восемь минут. На две минуты быстрее обычного — хороший знак или плохой, она не решила. Посмотрела на себя в зеркало.

Королева.

Скулы — безупречные (контуринг, два оттенка, растушёвка). Глаза — глубокие, тёмные, обрамлённые дымчатыми тенями. Губы — тот самый оттенок, «мой цвет, только лучше». Волосы — прямые, блестящие (утюжок Dyson — подарок от бренда за рекламу). Пробор — чуть правее центра.

Она надела чёрные брюки, белую блузку, поверх — бежевый кардиган. Всё — из последней коллаборации с брендом. Всё — бесплатно. Всё — заработано.

Вышла из ванной. Кухня. Сергей сидел за мраморной стойкой, пил кофе и листал планшет. Его волосы были мокрые после душа, тёмная прядь падала на лоб, и он не убирал её — знал, что так выглядит лучше. Сергей всегда знал, как выглядит лучше. Это было его проклятие и его суперсила.

Он не поднял глаз, когда она вошла.

— Кофе на стойке, — сказал он.

Арина взяла чашку. Чёрный, без сахара. Он знал, как она пьёт. Он много чего знал — и при этом не знал ничего.

Она села напротив. Молчание. Утреннее молчание в этой квартире было привычным — не враждебным, не тёплым. Функциональным. Как молчание двух коллег в офисе, которые работают над одним проектом и экономят слова для совещаний.

— Сегодня созвон с Костей в два, — сказал Сергей, не отрываясь от планшета. — Новый бренд. Спортивная одежда, средний сегмент. Хотят парные кадры. Тебе нужно быть в студии к трём.

— Хорошо.

— И улыбайся. В прошлый раз ты была…

— Какой? — Арина подняла бровь.

Сергей наконец посмотрел на неё. Его глаза — тёмно-карие, непроницаемые — скользнули по её лицу с выражением, которое она знала наизусть: оценка. Не как мужчина смотрит на женщину, а как фотограф смотрит на модель. Свет, ракурс, дефекты.

— Напряжённой, — сказал он.

— Интересно, почему.

Пауза. Сергей поставил чашку.

— Арина. Мы не будем сейчас об этом.

— О чём? О том, что в нашей школе появилась моя копия? О том, что ты унёс её на руках при всём классе? Или о том, что ты сказал мне «тебе идёт, когда ты спокойная», как будто я — собака, которую нужно дрессировать?

Её голос был ровным. Почти ровным. Почти — потому что на слове «копия» в нём дрогнула нота, которую она ненавидела: нота страха. Не злости, не ревности — страха. Арина боялась. Впервые за три года — по-настоящему боялась. И Сергей это слышал.

Он встал. Обошёл стойку. Остановился перед ней. Высокий — выше на голову, — он смотрел сверху вниз, и в его взгляде было что-то, что Арина когда-то принимала за нежность, а теперь понимала как расчёт.

— Арина, — сказал он. Тихо. — Я унёс её, потому что ты ударила человека при тридцати свидетелях. Потому что кто-то снимал на телефон. Потому что видео могло попасть в интернет, и наш бренд — наш, Арина, — получил бы удар, от которого мы не оправились бы.

— Я не ударила, я толкнула…

— Я спасал нас. Не её. Нас.

Он произнёс «нас» с нажимом. Но Арина услышала другое. Она услышала «бренд». Потому что для Сергея «мы» и «бренд» были синонимами. Она поняла это давно — может быть, с самого начала. Она просто не хотела признавать.

Арина смотрела на него снизу вверх. На его лицо — красивое, холодное, как рекламный плакат. На его губы — те самые, которые целовали её по ночам, но никогда — при свете дня, если рядом не было камеры. На его руки — которые обнимали её для Instagram и убирались, как только экран гас.

— Серёж, — сказала она. Голос стал тише. Мягче. Она ненавидела этот голос — голос, которым она просила, когда хотела требовать. Но Сергей реагировал только на мягкость. Жёсткость он отражал, как зеркало отражает свет. — Серёж. Она выглядит как я. Тебе не кажется это… странным?

— Совпадение.

— Совпадения не бывают настолько точными.

— Бывают. — Он вернулся за стойку. Допил кофе. — Лиза Воронова. Переведена из Серпухова. Мать — уборщица. Живут в Бутово. Данил рассказал.

Арина замерла.

— Ты спрашивал Данила? О ней?

— Я собираю информацию. Это называется — управление рисками.

— Это называется — ты интересуешься ей.

Сергей посмотрел на неё. Долго, без выражения. Потом сказал — ровно, без интонации, как читают прогноз погоды:

— Арина. Ты — мой партнёр. Мой бренд. Мой проект. Я вложил в тебя два года. Я научил тебя позировать, говорить на камеру, работать со светом. Я построил из тебя — из девочки, которая жила одна в тёткиной квартире и ела холодные макароны, — лицо, на которое подписаны двести тысяч человек. Ты думаешь, я брошу это из-за совпадения?

Каждое слово было правдой. Каждое слово было ударом.

Я построил из тебя. Не «мы построили вместе». Не «ты выросла». Я построил из тебя. Как строят дом. Как собирают мебель. Как создают продукт.

Арина проглотила это. Как глотала каждый раз — молча, с прямой спиной, с лицом, на котором ни один мускул не дрогнул. Она научилась глотать слова, как тётка Валентина научила глотать слёзы: без звука, без следа.

— Хорошо, — сказала она.

— Студия. Три часа. Не опаздывай.

Он взял рюкзак, планшет, ключи. У двери обернулся.

— И, Арина?

— Что?

— Не трогай Воронову. Физически. Больше — никогда.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Тишина.

Арина сидела за мраморной стойкой, с остывающим кофе, в идеальном макияже, в идеальной одежде, в чужой идеальной квартире, и чувствовала, как внутри неё — там, где должно было быть что-то тёплое, живое, — ворочается холодное и тяжёлое, как камень на дне пруда.

Она достала телефон. Открыла Instagram. Набрала: «Лиза Воронова».

Аккаунт нашёлся быстро. Новый, почти пустой — три фотографии. Но фотографии были… Арина увеличила первую. Лиза у окна, в профиль. Свет из окна, тени на скулах. Композиция — не случайная. Поза — не случайная. Ракурс — тот же, что на «её» фото, на том вирусном снимке, который набрал восемьдесят тысяч лайков.

Арина открыла лайки под фото Лизы.

Сорок два лайка. Немного. Но один из них — @sergey.astakhov.

Она смотрела на экран. На маленькое сердечко рядом с его именем. Маленькое, красное, ничтожное сердечко, которое он нажал — когда? вчера? сегодня утром? пока она спала рядом? — и которое значило больше, чем все его слова о «бренде» и «управлении рисками».

Арина медленно положила телефон на стойку. Экраном вниз. Прикрыла ладонью, как накрывают зеркало в доме покойника.

Потом допила кофе. Вымыла чашку. Надела пальто. Вышла.

Школа.

Арина шла по коридору второго этажа — каблук-мысок, каблук-мысок, — и коридор расступался перед ней, как вода перед кораблём. Привычно. Автоматически. Младшеклассники прижимались к стенам. Десятиклассники кивали. Учителя не замечали — или делали вид.

Она дошла до дальнего подоконника. Свита была на месте: Лёха привалился к стене, листая телефон. Матвей стучал по клавиатуре ноутбука, пристроенного на коленях. Димон рассказывал Маришке что-то, размахивая руками. Маришка слушала вполуха.

— Собрание, — сказала Арина.

Одно слово. Голоса стихли. Пальцы замерли. Даже Лёха, никогда не отличавшийся скоростью реакции, убрал телефон.

Они перешли в пустой кабинет — биологию, второй этаж, дальний конец коридора. Учительница биологии была на больничном, кабинет стоял закрытым, но у Арины был ключ. У Арины были ключи от многих дверей.

Пять человек. Один стол. Арина стояла, остальные сидели. Так было всегда — она стояла, они сидели. Геометрия власти.

— Задачи на неделю, — сказала Арина. — Лёха. Взносы. Кто задолжал?

Лёха полистал заметки в телефоне. Его толстые пальцы двигались по экрану неуклюже, как сардельки по клавишам пианино.

— Паша Горин, пятый «А». Вторую неделю не платит. Говорит, мать не даёт.