Сергей Галактионов – Я займу твоё место (страница 8)

Система держится на страхе и компромате.

Я закрыла тетрадь. Посмотрела в окно. Моё отражение — с пластырем на брови, с остатками макияжа, с глазами, в которых усталость боролась с чем-то новым, твёрдым, незнакомым.

Лодыжка болела. Бровь чесалась под пластырем. Тело ныло — от падения, от бега, от напряжения, которое не отпускало ни на секунду.

Но внутри — странное, пугающее спокойствие. Как перед экзаменом, к которому ты впервые в жизни готов.

Я думала о Паше на коленях, собирающем окурки.

Я думала об Арине, стоящей в тени хозблока с телефоном.

Я думала о Сергее: «Арина, тебе идёт, когда ты спокойная». Холодная фраза, точная, как скальпель. Он не защищал меня. Он резал Арину. Я была просто поводом для разреза.

И я думала о Маришке. О секунде, когда её лицо — увидев девочку с косичками, собирающую бычки, — исказилось отвращением. Маришка знала, что это неправильно. Маришка молчала. Маришка — дверь, которую можно открыть.

Позже. Не сейчас.

Сейчас я встала и подошла к зеркалу. Сняла пластырь. Под ним — тонкий розовый рубец, подживающий. Через неделю от него останется только белая полоска. Через месяц — ничего.

Но я буду помнить. Я буду помнить лицо Арины, наклонившееся надо мной, и её пальцы на моём подбородке, и звук удара — моего тела о пол, и тишину класса, и шёпот, и кровь.

Я не буду мстить. Месть — это эмоция, а эмоции — это ошибки.

Я буду наблюдать. Записывать. Считать. И когда карта будет полной, когда я буду знать каждую трещину в каждой стене её крепости, — тогда я войду. Не с мечом. С отмычкой.

Я поставила будильник на пять утра. Легла. Закрыла глаза.

Перед тем как уснуть, я снова — против воли, против логики, против всего — почувствовала его пальцы на виске. «Смелый ход». Его голос — низкий, ровный, с интонацией человека, который уже знает, чем кончится партия, но ему интересно смотреть.

Ты опасен, подумала я.

Но и я — учусь.

Сон пришёл быстро. Снились мне не кошмары, нет. Снился школьный коридор, пустой, залитый белым светом. Я шла по нему — без очков, без хромоты, с прямой спиной. А впереди, в самом конце, у подоконника, стояли двое: Арина и Сергей. Арина смотрела на меня с ненавистью. Сергей — с интересом. А я шла и шла, и мои шаги стучали по линолеуму, как удары метронома, и с каждым шагом коридор становился короче.

Я проснулась в четыре пятьдесят семь.

За три минуты до будильника.

Готовая.

Глава 4. Изнанка короны

Будильник на телефоне Арины прозвенел в шесть тридцать. Не мелодия — резкий, металлический звук, похожий на сирену. Она выбрала его специально: мягкие звуки не будили, колыбельные оставляли её в вязком полусне, из которого она выбиралась часами. А сирена — сирена поднимала мгновенно, как пощёчина.

Арина открыла глаза.

Потолок. Белый, ровный, с точечными светильниками. Не её потолок — потолок Сергея. Его квартира в Хамовниках: чистые линии, минимализм, каждый предмет на своём месте. Квартиру снимал его отец — Андрей Астахов, бывший рекламщик, нынешний менеджер среднего звена, который верил, что правильная обстановка формирует правильного человека. «Пространство определяет мышление, Серёга. Живи красиво — будешь красивым.» Сергей запомнил. Сергей превратил эту фразу в религию.

Арина повернула голову. Рядом — пусто. Простыня смята, подушка ещё хранит вмятину, но Сергей уже встал. Она услышала звук кофемашины из кухни — мерный гул, шипение пара, стук чашки о мрамор.

Она лежала ещё минуту. Смотрела в потолок и ждала, пока мир вокруг станет реальным. Каждое утро между пробуждением и реальностью была эта минута — тонкая, хрупкая, как лёд на луже, — когда всё казалось неправильным. Когда стены были чужими, и кровать была чужой, и жизнь была чужой, и она сама была чужой в этой жизни, как гостья, которая задержалась слишком надолго.

Потом минута проходила. Лёд ломался. Реальность возвращалась — жёсткая, конкретная, требующая действий. И Арина вставала.

Она откинула одеяло. Босые ноги на тёплом полу (подогрев — Сергей не экономил на комфорте). Три шага до ванной. Свет — яркий, безжалостный, галогеновый. Зеркало.

Зеркало было её главным инструментом и главным врагом.

Утром, без макияжа, Арина Краснова выглядела как другой человек. Не королева — девочка. Усталая, бледная, с тёмными кругами под глазами, которые год назад были едва заметными, а теперь расползлись, как синяки. Губы — сухие, обветренные. Кожа — тусклая. Волосы — спутанные, с наэлектризованными кончиками, которые торчали, как антенны.

Ей было семнадцать. Выглядела она на двадцать пять. Не в хорошем смысле — не в том, в котором говорят «зрелая красота». В том смысле, в котором говорят «износ».

На полке над раковиной стояли таблетки. Маленькая коробочка — успокоительное, безрецептурное, из аптеки у метро. Арина брала по две таблетки перед сном уже четвёртый месяц. Началось после того, как один из младшеклассников — пятиклассник Дима, мелкий, наглый, — посмотрел ей в глаза и сказал: «А мой папа — адвокат. Попробуй тронь.» Она не тронула. Она улыбнулась. Пришла домой. Легла. Не уснула до четырёх утра. Встала, нашла в интернете название таблеток. Купила. С тех пор — каждый вечер.

Сергей не знал. Или знал и не спрашивал. С Сергеем всегда было сложно понять, где заканчивается незнание и начинается безразличие.

Арина взяла зубную щётку. Почистила зубы. Умылась. Посмотрела на себя мокрым лицом — как лягушка, подумала она, и эта мысль вызвала короткий, злой смешок, который тут же погас.

Потом начался ритуал.

Сорок минут. Ровно сорок минут — ни больше, ни меньше. Она засекала время на телефоне, как спортсмен засекает круг на стадионе. Каждый этап — отработан до автоматизма.

Увлажняющий крем — La Mer, подарок Сергея на годовщину (первую и пока единственную, которую он вообще отметил). Праймер — Smashbox, купленный на деньги, вырученные с рекламной интеграции. Тональный — Dior, идеально подобранный в магазине на Тверской, куда Арина ходила как в храм: с благоговением и трепетом.

Каждый продукт — дорогой. Каждый — заработанный. Не украденный, не выпрошенный — заработанный. Блогом, съёмками, часами перед камерой, тысячами улыбок, от которых болели мышцы лица. Арина не воровала у богатых родителей, потому что родителей не было. Арина зарабатывала сама — и этим гордилась той яростной, ощетинившейся гордостью, которая бывает у людей, построивших себя с нуля и боящихся, что кто-то узнает, из какого именно нуля они вышли.

Нуль Арины назывался — тётка Валентина. Однокомнатная квартира на улице Маршала Бирюзова. Запах лекарств, кислых щей и старого ковра. Тётка — единственная родственница после смерти матери (Арина не помнила мать — та ушла, когда ей было два) и исчезновения отца (его Арина не знала вовсе). Тётка Валентина была не злой. Не доброй. Она просто — была. Кормила, одевала, водила в школу. Без тепла, без раздражения — с равнодушием смотрительницы зоопарка.

Когда Арине было двенадцать, тётка научила её краситься. Не из любви — из практичности. «Красота — оружие, девочка. Единственное, которое не отнимут.» Тётка Валентина сама была когда-то красивой — Арина видела старые фотографии: молодая женщина с острыми скулами и тёмными глазами, похожая на актрису из советского кино. Жизнь стёрла эту красоту, как ластик стирает карандаш, но знание осталось. И тётка передала его — единственное наследство, которое у неё было.

Когда Арине было четырнадцать, тётка умерла. Тихо, во сне, от сердца, которое устало. Арина пришла из школы, открыла дверь, позвала: «Тёть Валь?» Тишина. Прошла в комнату. Тётка лежала на диване, как будто спала. Арина потрясла её за плечо. Холодное. Твёрдое. Как камень.

Арина не вызвала скорую. Не сразу. Она села на пол рядом с диваном и просидела два часа. Не плакала — не умела; тётка не учила плакать, тётка учила красить глаза. Просидела два часа в тишине, слушая тиканье настенных часов и думая одну мысль, снова и снова, по кругу, как белка в колесе: я одна. Я одна. Я одна.

Потом встала. Вызвала скорую. Скорая приехала, забрала тело. Пришла женщина из опеки — формальная, в очках, с папкой. Спросила: «Есть родственники?» Арина сказала: «Есть. Подруга тёти. Она будет моим опекуном.» Подруги не существовало. Арина подделала документы — не сама; помог парень из параллельного класса, который умел работать в фотошопе. Ей было четырнадцать, и она уже умела решать проблемы, которые ломали взрослых.

Социальные службы поверили. Или сделали вид, что поверили, — у них было три тысячи дел и полтора сотрудника. Арина осталась одна в тёткиной квартире. С тёткиной пенсией на карте (которую она обналичивала ещё два месяца, пока счёт не заблокировали) и с тёткиным наследством в голове: красота — оружие. Единственное, которое не отнимут.

Первые месяцы были страшными. Она ела макароны из кастрюли — холодные, потому что газ отключили за неуплату. Ходила в школу в одних и тех же джинсах, застирывая их каждый вечер в раковине. Засыпала в куртке, потому что отопление работало через раз.

А потом — научилась.

Научилась улыбаться так, чтобы ей верили. Научилась просить — не жалобно, а уверенно, как будто оказывает одолжение тому, у кого просит. Научилась замечать слабости — в людях, в системе, в правилах. Первый «взнос» — триста рублей от перепуганного шестиклассника, которого она поймала за списыванием и пообещала «не говорить учителю, если будешь хорошим мальчиком». Триста рублей. Пачка макарон, пакет молока, два яблока.