Сергей Галактионов – Я займу твоё место (страница 7)

Геннадий Степанович подошёл. Посмотрел на мою лодыжку. «Ничего страшного, до свадьбы заживёт. Посиди на скамейке». Не свистнул фол. Не сделал замечание. Даже не посмотрел на Арину.

С трибуны — да, там были трибуны, три ряда выдвижных скамеек, на которых сидели освобождённые, — я услышала голос. Негромкий, но чёткий. Голос, который я узнала бы из тысячи.

— Арина, тебе идёт, когда ты спокойная.

Сергей. Он сидел на верхней скамейке, привалившись к стене, с телефоном в руке, — освобождённый или прогуливающий, я не знала. Он не смотрел на площадку. Смотрел в телефон. Но фразу сказал достаточно громко, чтобы услышали все.

Арина замерла. Посреди площадки, с мячом в руках, окружённая одноклассниками — она замерла. Повернулась к трибунам. Посмотрела на Сергея. Он по-прежнему смотрел в телефон.

— Что? — сказала Арина.

Сергей поднял глаза. Посмотрел на неё — спокойно, без выражения. Потом — мимо неё, на меня, сидящую на скамейке с перебинтованной лодыжкой. Секунда. Его взгляд вернулся к Арине.

— Ничего, — сказал он. И снова опустил глаза к телефону.

Арина стояла ещё три секунды. Я считала. Мяч в её руках сжимался — я видела, как побелели костяшки. Потом она бросила его. Резко, в пол. Мяч отскочил с глухим ударом, который эхом прокатился по залу.

Маришка подбежала к ней, взяла за локоть, что-то зашептала. Арина вырвала руку. Но вернулась в игру. Молча. С лицом, на котором не осталось ничего — ни гнева, ни сочувствия, ни фальшивой улыбки. Маска упала, и под ней было — пусто.

Публичный упрёк. При свите. При всех. Сергей не защитил Арину и не защитил меня. Он просто… пометил территорию. Показал, кто здесь решает, когда и кому быть «спокойной».

Я сидела на скамейке, держась за лодыжку, и понимала: он не на моей стороне. Он не на стороне Арины. Он на своей стороне. И обе мы для него — фигуры на доске.

После физкультуры я сидела в раздевалке, перебинтовывая лодыжку. Щиколотка распухла, пульсировала тупой болью, но ничего не было сломано — я проверила, пошевелив пальцами. Растяжение. Максимум — сильный ушиб. Терпимо. Я терпела и не такое.

Раздевалка опустела. Все ушли на следующий урок. Я осталась одна — среди чужих сумок, запаха пота и дезодоранта, скамеек, исцарапанных ключами. Тихо. Только гудели лампы под потолком и где-то капала вода.

Дверь открылась. Я подняла голову, ожидая кого-то из одноклассниц — забыла телефон, потеряла резинку для волос.

Ирина Сергеевна.

Она вошла тихо, как входят в больничную палату. Увидела меня — на скамейке, с ногой, замотанной эластичным бинтом из моего рюкзака (я носила его с собой с Калуги). Подошла. Села рядом.

Молчание. Не неловкое — тёплое. Она не торопилась. Не лезла с вопросами. Просто сидела рядом, и её присутствие было как подушка, в которую можно уткнуться лицом.

— Я видела, — сказала она наконец. — Из коридора. Через окно в зал.

Я не ответила.

— Это не было случайностью, Лиза.

— Я знаю.

— Тогда почему ты молчишь?

Я посмотрела на неё. На её лицо — молодое, открытое, без единого следа цинизма, которым была пропитана эта школа. Лицо человека, который ещё верит. Такие лица вызывали у меня одновременно нежность и раздражение. Нежность — потому что они напоминали мне маму. Раздражение — потому что вера без силы бесполезна.

— Ирина Сергеевна, — сказала я. — Вы здесь недавно, да?

— Полгода.

— Вы уже видели, как Елена Павловна реагирует на Арину?

Пауза. Ирина Сергеевна отвела глаза.

— Видела.

— И вы понимаете, что если я пожалуюсь, станет хуже?

Она молчала.

— Мне не нужна защита, — сказала я. И поразилась, как уверенно это прозвучало. Как будто говорил кто-то другой — тот человек из зеркала, с чёткими скулами и прямым взглядом. — Мне нужно время. И информация.

Ирина Сергеевна повернулась ко мне. В её глазах было что-то новое — не сочувствие, не тревога. Что-то похожее на уважение. И на страх.

— Лиза, — сказала она медленно, — будь осторожна. Пожалуйста.

Я кивнула. Она встала. У двери остановилась.

— Ты очень на неё похожа, — сказала она. — Внешне.

— Я знаю.

— Я имею в виду — не только внешне.

Она вышла. Дверь закрылась. Я сидела в пустой раздевалке и думала о её последних словах. Не только внешне. Что она имела в виду? Что я такая же красивая? Или что я такая же опасная?

Или — что разница между жертвой и тираном тоньше, чем слой тонального крема?

Последняя перемена. Я хромала по коридору первого этажа, направляясь к выходу. Лодыжка ныла при каждом шаге, и я прижималась к стене, стараясь не привлекать внимания.

Не получилось.

У выхода, за стеклянными дверями, я увидела школьный двор. А за ним — хозблок. А за хозблоком — то самое место: лавочки, кусты, мёртвая зона камер.

Я остановилась.

Через мутное стекло я видела Лёху. Он стоял в своей позе — руки скрещены, ноги на ширине плеч, — и перед ним стояли трое. Младшеклассники. Два мальчика и девочка, лет двенадцати-тринадцати. Один из мальчиков — Паша. Тот самый, в очках с изолентой.

Лёха говорил что-то. Я не слышала через стекло, но видела жесты: он показывал на землю. На мусор под лавкой — бычки, обёртки, смятые стаканы. Потом показывал на младшеклассников. Потом — снова на землю.

Девочка — маленькая, с двумя косичками, в школьной форме — опустилась на корточки. Начала собирать. Голыми руками. Мокрые окурки, прилипшие к асфальту, — она отдирала их ногтями. Второй мальчик присоединился. Паша стоял, не двигаясь. Его руки висели вдоль тела, как плети.

Лёха наклонился к нему. Сказал что-то. Паша покачал головой. Лёха положил ему руку на плечо — тяжёлую, как бетонная плита, — и надавил. Медленно. Паша согнулся. Опустился на колени. Начал собирать.

За Лёхой, чуть поодаль, стояла Арина. Я не сразу её заметила — она была в тени хозблока, привалившись к стене, с телефоном в руке. Не снимала — просто смотрела. Время от времени она поднимала глаза от экрана и наблюдала за процессом. Спокойно. Рассеянно. Как наблюдают за автоматической стиркой через стеклянную дверцу машины.

Маришка стояла рядом с ней. Я видела её лицо — и вот здесь, впервые, я увидела трещину в системе. Маришка смотрела на девочку с косичками, собиравшую бычки, и на её лице было выражение, которое она прятала, но не успела спрятать: отвращение. Не к девочке. К процессу. К себе — за то, что стоит и смотрит.

Она поймала мой взгляд через стекло. На секунду наши глаза встретились — два окна друг напротив друга. Маришка отвернулась первой.

Я достала телефон. Открыла тетрадь — не бумажную, электронную, заметки. Набрала:

«Система «взносов». Место: за хозблоком, мёртвая зона камер. Время: после 5-го урока, ежедневно. Исполнитель: Лёха. Наблюдатель: Арина. Наказание за неуплату: физическое унижение (сбор мусора, окурков, остатков еды). Жертвы: ученики 5–7 классов. Свидетели: Маришка (слабое звено?).»

Я убрала телефон. Посмотрела в последний раз. Паша стоял на коленях на мокром асфальте, и его пальцы — маленькие, покрасневшие — собирали чужой мусор, а Арина смотрела на него с тем же выражением, с которым два дня назад смотрела на меня: ты — ничто, и я решаю, когда тебе об этом напомнить.

Я отвернулась от окна и пошла к выходу. Хромая. С пульсирующей лодыжкой и пульсирующей мыслью: я вижу тебя, Арина. Я вижу всё. И я записываю.

Вечером, в Бутово.

Мама работала до десяти. Квартира была пуста — если не считать звуков: телевизор соседей за стеной, капающий кран, чей-то далёкий смех. Я сидела на кухне перед открытой тетрадью — бумажной, той самой, с записями.

Перечитала всё, что накопила за три дня. Факты. Имена. Связи. Слабости.

Арина — эмоциональна, теряет контроль при угрозе статусу.

Сергей — холоден, расчётлив, видит людей как функции. Не привязан к Арине — привязан к бренду.

Данил — преданный, навязчивый, с секретом, о котором я пока не знаю, но чувствую.

Елена Павловна — подчиняется Арине. Почему?

Маришка — слабое звено в свите. Испытывает отвращение, но молчит.

Лёха — исполнитель. Тупая сила. Без Арины — ноль.

Матвей — технарь. Вероятно, обеспечивает сбор информации.