Сергей Галактионов – Я займу твоё место (страница 11)

Сергей отступил. Посмотрел на Арину. Она стояла перед фоном, в свете софитов, которые должны были делать её красивой, — и не могла расслабить лицо. Мышцы не слушались. Скулы были каменными, губы — сжатыми, глаза — стеклянными. Она знала, как выглядит идеальная улыбка. Она конструировала идеальные улыбки три года. Но сегодня механизм заклинило, как заклинивает замок, когда ключ сломался внутри.

— Минутку, — сказала она. Вышла за ширму. Прижала ладони к лицу. Вдох. Выдох. Ты — продукт. Продукт не ломается.

Она вернулась. Улыбнулась. Вадик щёлкнул.

— Лучше. Ещё.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

— Хорошо. Теперь — Серёж, обними её сзади. Арин, откинься на него. Доверие, близость, тепло. Давайте.

Сергей встал за ней. Обнял — руки на талии, подбородок у виска. Привычный жест, отработанный сотнями снимков. Арина откинулась на его грудь. Почувствовала тепло. Запах его одеколона — хвоя, кожа, горечь. Тот запах, который когда-то был её запахом — запахом их первого поцелуя, первой ночи, первого утра в этой квартире.

А теперь — просто запах партнёра по проекту.

— Идеально, — сказал Вадик. — Костя, смотри.

Костя подошёл к монитору. Посмотрел на снимки. Кивнул. Потом — нахмурился.

— Хорошо, но… Ребят, не в обиду. Последние кадры — класс. Но первые десять — Арина выглядит… натянуто. Бренд хочет лёгкость. Спортивную небрежность. А здесь — как будто съёмка для военного билета.

Тишина.

— Переснимем, — сказал Сергей ровно.

— Бюджет…

— Переснимем. Бесплатно. Завтра или послезавтра.

Костя пожал плечами: «Ок». Собрал планшет. Ушёл.

Вадик начал складывать оборудование. Ассистент гасил софиты. Студия медленно теряла свет, превращаясь из сцены в обычную комнату с кирпичными стенами.

Арина стояла перед фоном. Сергей — в трёх шагах от неё. Между ними — рулон белой бумаги и молчание, которое было тяжелее свинца.

— Серёж…

— Не сейчас.

— Серёж, я просто…

— Не. Сейчас.

Он говорил тихо. Без повышения голоса. Без злости. Это было хуже крика — его тишина была как скальпель: тонкая, точная, стерильная. Он не ранил — он вскрывал.

— Ты стоила нам сегодня пересъёмку. Это время. Это деньги. Это репутация. — Он повернулся к ней. — Арина, ты ломаешься. Я вижу это. Ты не спишь, не ешь, ты пьёшь эти таблетки — да, я знаю, — и ты не можешь расслабить лицо перед камерой. Из-за чего?

— Ты знаешь, из-за чего.

— Из-за девчонки, которая накрасилась похоже? Серьёзно?

— Она не просто «накрасилась похоже», Серёжа. Она — я. Она ходит как я, одевается как я, и завтра она будет жить как я, если мы…

— Она — не ты. — Сергей подошёл к ней. Близко. Его руки легли ей на плечи — не нежно, а крепко, фиксирующе, как руки тренера, который удерживает боксёра от ненужного удара. — Ты — бренд. Она — шум. Бренд не реагирует на шум. Бренд работает.

Арина смотрела на него снизу вверх. На его лицо — ровное, спокойное, безупречное. На его глаза — тёмные, непроницаемые. Тонированное стекло. В этих глазах не было ничего — ни любви, ни ненависти, ни страха. Только — функция. Он смотрел на неё как на прибор, который барахлит, и прикидывал: чинить или менять?

Она подняла руки. Положила ему на грудь. Почувствовала его сердцебиение — ровное, медленное, как метроном. Не ускорившееся. Не дрогнувшее.

— Серёжа, — сказала она тихо, другим голосом — не деловым, не «партнёрским». Голосом, который она доставала из глубины, как достают дорогое вино из погреба: только для особых случаев. — Мы же вместе. Не ради бренда. Ради нас. Правда?

Она шагнула ближе. Подняла лицо. Её губы были в сантиметре от его подбородка. Она знала, что это работает. Всегда работало. Её близость, её запах, её тепло — единственное оружие, которое пробивало его броню.

Сергей чуть опустил голову. Посмотрел на неё. На секунду — на одну крошечную секунду — что-то промелькнуло в его глазах. Тень. Отголосок. Может быть, воспоминание — о первом поцелуе, о первой ночи, о первом утре, когда он проснулся рядом с ней и подумал: с этой девочкой я стану кем-то.

Он наклонился. Коснулся губами её лба. Легко. Почти небрежно.

— Ради нас, — сказал он.

Но его глаза — которые Арина не видела, потому что он целовал её лоб, — оставались холодными. Тёмными. Расчётливыми.

Поздний вечер. Квартира в Хамовниках. Арина спала — сон пришёл быстро, после двух таблеток и стакана воды. Она лежала на своей стороне кровати, свернувшись калачиком, с руками, прижатыми к груди, как ребёнок, которому снится что-то страшное.

Сергей не спал.

Он сидел на кухне, за мраморной стойкой, в свете экрана планшета. Белый свет падал на его лицо снизу вверх, подчёркивая скулы, превращая глаза в тёмные провалы. Он был похож на скульптуру — или на маску.

На экране — Instagram. Аккаунт Лизы Вороновой. Три фотографии. Сорок два лайка (один — его). Он листал фотографии медленно. Увеличивал. Изучал. Не как мужчина изучает фото красивой девушки — без похоти, без тепла. Как инженер изучает чертёж конкурента: с профессиональным интересом и подсчётом.

Лиза у окна. Свет на скулах. Поза — естественная, не натянутая. Глаза — серые, прямые, без тени фальши. Она не позировала для камеры. Она была камерой — объективом, направленным на мир, а не зеркалом, отражающим свет.

Сергей свернул Instagram. Открыл таблицу — доходы за квартал. Цифры были хорошими, но кривая — тревожной. Рост замедлился. Костя — третий менеджер за полгода, который жаловался на «натянутость» Арины. Алгоритмы выдачи менялись, конкуренты наступали, аудитория хотела свежести, а они с Ариной выдавали одно и то же: парные фото, реклама худи, «цели отношений». Формула работала два года. Формулы не работают вечно.

Он закрыл таблицу. Открыл Instagram Лизы ещё раз.

Посмотрел на фото. Потом — на дверь спальни, за которой спала Арина.

Потом — снова на фото.

И в тишине пустой кухни, в белом свете экрана, Сергей Астахов — семнадцать лет, сын разведённых родителей, автор Instagram-империи, — впервые задал себе вопрос, который изменит всё:

А что, если формулу можно обновить?

Он закрыл планшет. Экран погас. Кухня погрузилась в темноту. За окном Москва мерцала огнями — равнодушная, бессонная, бесконечная.

Сергей сидел в темноте и думал.

За стеной, во сне, Арина вздрогнула и прижала руки к груди крепче.

Глава 5. Коллекционер

Данил Оболенский писал мне каждый день.

Не раз в день — много раз. Утром — «Доброе утро, Лиз! ☀️». Между уроками — «Как ты? Лодыжка?». После школы — «Хочешь, занесу конспект по химии? Мне не сложно». Вечером — «Что делаешь? 😊». И ещё один, ближе к полуночи, — «Спокойной ночи. Отдыхай».

Пять сообщений в день. Каждый день. Без выходных. Без пропусков. Как расписание автобуса — точно по часам.

Я отвечала. Не сразу — через двадцать-тридцать минут, иногда через час. Достаточно быстро, чтобы он не нервничал. Достаточно медленно, чтобы он чувствовал зазор — ту тонкую пустоту между вопросом и ответом, в которой рождается нетерпение, а из нетерпения — привязанность.

Этому я тоже научилась в предыдущих школах. Не от подруг — у меня не было подруг. От наблюдений. Я наблюдала за популярными девочками, как энтомолог наблюдает за насекомыми: без симпатии, без отвращения, с профессиональным интересом. Как они отвечают на сообщения — не сразу, но и не слишком поздно. Как дозируют внимание — чуть больше, чем ничего, чуть меньше, чем достаточно. Как держат дистанцию — не стеной, а туманом: ты вроде бы видишь человека, но не можешь до него дотянуться.

Я не была жестокой. Я была практичной. Данил был единственным человеком в этой школе, который разговаривал со мной добровольно, без шёпота и оглядок. Единственный, кто не боялся сидеть рядом. Единственный источник информации.

Он мне нужен. Значит — я отвечаю. Дозированно. Тепло. Но не настолько тепло, чтобы он решил, что мы — друзья.

Друзья — это те, кому ты доверяешь. А я не доверяла никому.

Прошла неделя после моего возвращения в школу. Лодыжка зажила — осталась лёгкая боль при резких движениях, но я научилась не хромать. Рубец на брови побледнел, пластырь я сняла. Каждое утро — ритуал перед зеркалом: макияж, линзы, укладка. Каждое утро — превращение из Лизы Вороновой, дочери уборщицы из Бутово, в кого-то другого. Кого-то, перед кем расступаются коридоры.

Школа привыкла. Не ко мне — к двойственности. К тому, что в 10 «Б» сидят две одинаковые девочки, одна у окна, другая у двери, и между ними — минное поле, по которому ходят все остальные. Настя Круглова (я уже выучила все имена) однажды сказала мне у кулера: «Ты реально похожа. Это жутко. Вы не родственницы?» Я ответила: «Нет». И больше ничего. Настя ждала продолжения, деталей, сплетни — не дождалась. Это тоже было стратегией: молчание провоцирует домысливание, а домыслы всегда интереснее правды.

Арина меня игнорировала. После физкультуры — ни слова, ни взгляда. Она проходила мимо моей парты, как мимо пустого стула. Не замечала, не здоровалась, не нападала. Идеальное безразличие. Слишком идеальное, чтобы быть настоящим. Я видела, как дёргался мускул у её левого глаза, когда я входила в класс. Видела, как она сжимала телефон чуть крепче обычного. Видела, как Маришка каждое утро клала руку ей на плечо — короткое касание, «я здесь, всё хорошо», — и Арина на секунду прикрывала глаза, как человек, которому больно, но который не хочет, чтобы это заметили.