Сергей Галактионов – Вставай! (страница 9)
Ольга Юрьевна ничего не ответила. Она встала, взяла тонометр, кивнула Ане: «Закатайте рукав». Померила давление. Прослушала лёгкие. Заставила подышать глубоко — Аня подышала, — потом задержать дыхание, — Аня задержала. Ольга Юрьевна что-то писала. Молча. Долго.
Потом села обратно, положила ручку и посмотрела на Аню — уже не поверх очков, а через них, — уже как на человека, а не как на карточку.
— Аня, — сказала она. — У вас давление сто сорок пять на девяносто пять. В ваши двадцать. Это гипертония первой стадии. У вас, если я правильно вижу по последней записи, сто двадцать два килограмма?
— Да.
— И вы хотите в бассейн.
— Да.
— Одна?
— Одна.
Ольга Юрьевна сняла очки. Положила их на карточку. Помолчала.
— Слушайте, — сказала она наконец, и голос у неё изменился; стал не сухой, не поликлинический, а какой-то другой, домашний, — слушайте, милая. Я справку вам выпишу. Мне для этого хватает. Но давайте, я вам просто по-человечески скажу. Хорошо?
Аня кивнула.
— Плавание — это самое лучшее, что вы можете сейчас для себя сделать, — сказала Ольга Юрьевна. — Самое лучшее. Понимаете? Не бег, не тренажёры, не эти ваши танцы. При вашем весе бегать нельзя — колени вы себе сотрёте за полгода, и до сорока будете хромать. Плавание — можно. Вода держит. Суставы разгружены, сердце работает, всё тело — работает. Ходите. Три раза в неделю, минимум. Медленно. Не спешите. И ещё — купите себе нормальный купальник, слитный, спортивный, не эти ваши, — она махнула рукой, — а нормальный, чёрный, "Аренда" или "Спидо", в спортивном магазине. Он сядет. Он держит. Вы поймёте.
Аня молчала.
— И запишитесь ко мне через два месяца. — Ольга Юрьевна снова надела очки и взялась за ручку. — Померим давление. Может быть, уменьшим препараты. Кстати, — она подняла глаза, — препараты. Я вам сейчас выпишу. Будете пить утром. Не пропускайте.
— Хорошо, — сказала Аня.
Ольга Юрьевна писала минут пять. Справка. Рецепт. Направление на анализы. Она отдала всё это Ане через стол — стопка бумаг, и сверху лежала жёлтая справка с печатью, — и посмотрела ещё раз, уже почти с улыбкой:
— Черезова.
— Да?
— Молодец, что пришла.
Аня вышла из кабинета и постояла в коридоре с бумагами в руках.
Она никогда — никогда за двадцать лет — не слышала от врача слова «молодец». Врачи говорили ей «нужно похудеть», «вам необходимо снизить вес», «у вас риски», «вы понимаете, что при таком образе жизни»; врачи говорили ей всё, что говорят толстым людям, тем спокойным профессиональным тоном, которым говорят вещи важные и безнадёжные. А слово «молодец» — вот это простое, домашнее, детское «молодец» — Аня получила впервые. И оно, оказалось, работает. Оно, оказалось, весит. Оно, оказалось, немного расправляет плечи — само, изнутри, без её ведома, — и Аня, идя по поликлиническому коридору к выходу, поймала себя на том, что идёт чуть прямее, чем вошла.
Купальник она купила в тот же день — в «Декатлоне» на Речном.
Это было отдельное приключение. Аня зашла в отдел плавания и встала перед стойкой с купальниками, как перед высокой водой. Купальники висели рядами — чёрные, синие, полосатые, с яркими узорами. Размеры на бирках: XS, S, M, L, XL, XXL. Аня подошла ближе. На XXL значился обхват груди «до 104 см». Аня знала свой обхват: сто восемнадцать. Она перебрала бирки на всех чёрных — нигде больше XXL не было.
Она постояла минуту. Потом подошла к консультанту — молодой парень, лет двадцати трёх, с бейджем «Игорь», — и сказала негромко:
— Простите, а у вас есть слитные купальники больших размеров? На объём груди сто восемнадцать?
Игорь посмотрел на неё абсолютно нейтрально. Не с жалостью, не с оценкой, не с брезгливостью. Профессионально, как посмотрел бы на клиента, который спрашивает про палатку на восемь человек: «А, вам вот сюда, у нас есть до ста тридцати, идёмте».
— У нас есть до ста тридцати, — сказал Игорь. — Идёмте.
Он повёл её в дальний угол отдела, к другой стойке — той, что Аня в первый раз не заметила; там висели купальники до размера XXXXL, чёрные, тёмно-синие, серые, все спортивные, все слитные, все — Аня видела — прочные, толстые, надёжные. Игорь снял три штуки её размера — чёрный, тёмно-синий и графитовый с тонкой полоской, — и сказал:
— Примерочная там. Если жмёт — я сниму пошире. Не стесняйтесь, зовите.
Аня взяла все три и пошла в примерочную.
Она заперлась. Долго стояла, глядя на собственное отражение — в толстом дверном зеркале, при ярком «декатлоновском» свете, — и собиралась с духом. Потом разделась.
Купальник надевался долго. Аня натягивала его через голову — как учили в детстве, «сначала руки, потом голову», — и материал скрипел по коже, тянулся, обхватывал, ложился. Она подтянула лямки. Расправила спину. Посмотрела в зеркало.
Из зеркала на неё смотрела женщина в чёрном купальнике.
Женщина была большая. Живот был. Складки были. Бёдра были. Всё было — всё то, что Аня двадцать лет прятала под кофтой «Уралмаш», под растянутыми штанами, под свободными платьями «в пол», — всё это сейчас было упаковано в чёрный эластичный материал и не убиралось, не пряталось, не исчезало. Оно было. И — Аня посмотрела внимательнее — оно, оказывается, имело форму.
Не «форму», как в глянце. Не ту, к которой призывают. Но — форму. Собственную. У неё была талия — узкая, потому что грудь была шире, — и была тяжёлая плавная линия бедра, и была спина с двумя мягкими складками у поясницы. Купальник — чёрный, глухой, простой, — не улучшил её. Купальник её проявил. Он сказал ей: вот ты. Не спрятанная. Не оправданная. Просто — ты. Смотри.
Аня смотрела долго.
Потом надела остальные два — для формальности, они сели одинаково, — и снова первый чёрный. Он был лучше всех. Она вышла из примерочной, кивнула Игорю: «Возьму этот». Игорь профессионально кивнул в ответ: «Отличный выбор». Ещё она купила: одну шапочку (тоже чёрную; шапочки её размера были — простые, силиконовые), одни очки (за четыреста рублей, «начальный уровень», как объяснил Игорь), одну сумку для мокрых вещей и одну пачку берушей (потому что вспомнила, что от воды у неё в детстве болели уши). Всё это ей упаковали в фирменный синий пакет. Аня заплатила три тысячи двести. Три тысячи двести — это была почти вся её недельная стипендия плюс те полторы тысячи, что она заработала на репетиторстве.
Она вышла из магазина с синим пакетом и пошла к метро.
На следующий день, в четверг, в семь ноль пять утра, Аня стояла у двери бассейна «Дельфин».
Дверь была ещё заперта. Аня пришла на десять минут раньше, потому что не могла спать; всю ночь то засыпала, то просыпалась, и просыпаясь думала о хлорке, и о лестнице в бассейн, и о том, что придётся идти из раздевалки к бортику через весь зал, и что все будут смотреть. Она встала в шесть тридцать, оделась под курткой в спортивные штаны и футболку — специально, чтобы не переодеваться в раздевалке долго, — и пришла к «Дельфину» до открытия. Постояла на крыльце. Дышала.
Ровно в семь дверь открыла тётя Люба — вахтёрша бассейна, круглая женщина в халате, с ключами на цепочке. Тётя Люба посмотрела на Аню, зевнула, взяла у неё абонемент (Аня оформила его вчера же, в 214-м кабинете, за две тысячи в месяц), сверила фотографию с оригиналом, кивнула:
— Проходи. Женская раздевалка направо. В душ обязательно, без душа не пускаю.
— Хорошо, — сказала Аня.
Раздевалка была пустая. Аня выбрала кабинку в самом углу — крайнюю, — и заперлась. Разделась. Сложила одежду. Достала купальник. Надела — уже второй раз в жизни, — и теперь он надевался легче, привычнее, будто тело уже вспомнило. Натянула шапочку. Посмотрелась в маленькое зеркало на дверце. Смешно. Странно. Взросло. Она открыла кабинку и пошла в душ.
В душе — тоже пусто. Аня встала под тёплую воду, помылась мылом (шампунь тётя Люба велела приносить с собой, Аня забыла), потом ополоснулась, потом ещё постояла — просто чтобы оттянуть момент выхода. Потом взяла себя в руки и вышла.
Дверь из душа вела прямо в чашу бассейна.
Аня открыла её — и на неё пахнуло тем самым, единственным в мире, ни с чем не сравнимым запахом: хлорка, вода, кафель, старая плитка. Свет в зале был бело-голубой, отражённый от воды. Потолок — высокий, гулкий; на нём — светильники в металлических сетках. Шесть дорожек, разделённых красно-белыми поплавками. Тишина — только далёкое капание воды где-то из технического угла и приглушённый гул вентиляции.
В воде уже плавали двое. Мужчина в синей шапке — ровным брассом, дорожка четыре. Женщина — в жёлтой, — плыла кролем, быстро, ровно, дорожка два. Оба в своём мире, никто на Аню не посмотрел.
Аня закрыла дверь душа за спиной. И пошла.
Пошла — босиком по мокрому кафелю, — через весь зал, к дальнему бортику. Идти было далеко. Она чувствовала каждую секунду. Чувствовала, как её живот, её бёдра, её плечи движутся под чёрным купальником; чувствовала капли воды, ещё стекающие с волос под шапочкой; чувствовала, как влажно шлёпают её ступни по кафелю. Она смотрела прямо перед собой — на дорожку, на воду, — и не смотрела ни на мужчину в синей шапке, ни на женщину в жёлтой; вспомнила ту бегунью из Дружбы: «слушайте только своё дыхание».
Дыхание было плохое. Слишком быстрое.
Она дошла до бортика. Остановилась. Дорожка первая — крайняя, у стены, — была пустая. Аня надела очки — резинка щёлкнула по шапочке, — подтянула их, чтобы не текло. Посмотрела вниз. Вода была прозрачная, светло-бирюзовая, гладкая. Далеко внизу — на глубине, наверное, метра полтора — виднелись голубые кафельные плитки дна с чёрной разметочной полосой.