Сергей Галактионов – Вставай! (страница 8)

Яблоко было — самое обычное. Из «Пятёрочки», позавчерашней покупки, чуть подмятое с одного бока. Но она откусила — и на секунду замерла. Вкус был. Настоящий, яркий, почти удивительный. Кисло-сладкий, с той свежестью, которую даёт зимнее хранение, чуть травяной; на языке остался холодок, а в носу — тонкий, тонкий запах, будто где-то далеко цветёт яблоневый сад. Аня никогда не замечала, что у яблок есть вкус. То есть, конечно, знала, что есть, — но никогда не замечала, не пробовала внимательно; яблоко было тем, что грызут между делом, чем-то мелким, недостаточным, «не еда». А сейчас — сейчас яблоко было еда. Настоящая, живая, полная.

Она доела яблоко за десять минут — маленькими укусами, вдумчиво. Огрызок положила на подоконник, чтобы потом выкинуть. Дрожь в руках прошла.

Ух ты, — подумала Аня, вернувшись к записыванию за аспирантом.

Ух ты.

Это была очень тихая мысль. Но какая-то новая.

---

Вечером она сидела на кровати и разглядывала свои ступни.

Стерлись обе пятки — по большому пузырю на каждой, — и ещё сбоку, на мизинце левой ноги, тоже кожа съехала. Аня разглядывала эти пузыри с любопытством, как разглядывают чужие раны в кино: не с ужасом, а с интересом. Она никогда раньше не натирала ноги, потому что никогда столько не ходила в неудобной обуви. Сейчас натёрла. Ну и что. Заживёт.

Кристина сидела на своей кровати с ноутбуком и смотрела сериал. В сериале кричали по-корейски. Кристина ела чипсы «Лейс» — тот сорт, что со сметаной и луком, — с громким хрустом, и пальцы у неё были розовые от порошка. Она уже минут двадцать не обращала на Аню никакого внимания — а потом вдруг обратила.

— Черезова, — сказала она, не отрываясь от корейцев. — Ты чего с ногами?

— Натёрла.

— Где?

— В парке.

— В каком парке?

— В Дружбе.

Кристина оторвалась от экрана. Медленно повернула голову. Посмотрела на Аню долгим, недоумевающим взглядом. Хруст чипсов прекратился.

— В Дружбе, — повторила она. — Ты. В парке Дружбы. Утром.

— Да.

— Что ты там делала?

— Ходила.

— Просто ходила?

— Просто ходила.

Кристина ещё посмотрела на неё. Потом сказала — очень медленно, взвешивая каждое слово, как ювелир взвешивает камень:

— Черезова. У тебя всё в порядке?

Аня подняла глаза.

Кристина сидела на кровати — худая, красивая, с розовыми пальцами, с корейцами, кричащими из ноутбука, — и во взгляде у неё было что-то такое, чего Аня раньше не видела. Не насмешка. Не безразличие. Что-то очень редкое для Кристины: беспокойство. Настоящее, короткое, но беспокойство. Кристина боялась. Кристина, которую мир всегда носил на руках, — вдруг увидела, что подруга её меняется, — и это её испугало. Не за подругу. За себя.

Аня поняла это в одну секунду, полностью, ясно — и ей стало жалко Кристину. Не так, как жалеют слабых. Так, как жалеют тех, кто ещё не знает, что скоро пойдёт снег.

— В порядке, Крис, — сказала Аня. — Я просто немного двигаюсь. Всё нормально.

Кристина посмотрела ещё секунду. Потом хмыкнула, отвернулась, снова захрустела чипсами. Корейцы на экране закричали громче.

— Только не превращайся в этих, — сказала Кристина, — знаешь, в фитоняшек. Ужасно противно.

— Не превращусь, — пообещала Аня.

И это была правда. В фитоняшку ей превращаться было некуда и незачем. Ей было нужно другое.

Она встала. Пошла в душ. Смыла с себя пот, парковую сырость, метро, аудиторию, столовский суп (взяла куриный, без второго; тётя Нина посмотрела, но не сказала). Вернулась в комнату. Легла.

И только теперь, лёжа с потушенным светом, — только теперь она обратила внимание на то, что не заметила весь день. На локоть.

Тот шрам. Маленький, полулунный, с тыльной стороны левого локтя. Она вспомнила его позавчера — то есть вчера — то есть в первый день, — когда стояла в душевой; заметила, удивилась, но забыла в потоке всего остального. А сейчас, лёжа в темноте, машинально почесала локоть — и наткнулась пальцами на этот шрам. Провела по нему подушечкой указательного. Он был. Плотный, гладкий, чуть выпуклый, как след от старой ссадины.

Аня зажмурилась, вспоминая.

Автобус. Она падает на пол. Локоть первым чирикает о ребро сиденья — острое, металлическое; она чувствует секундную боль, но потом становится не до неё, потому что живот; она падает на бок, локоть подгибается, кровь мешается с кровью, и она забывает про этот локоть навсегда.

Значит, это оттуда, — подумала Аня. Спокойно. Даже не удивившись.

Значит, кое-что оттуда всё-таки перешло сюда. Не рана — рана заросла. Шрам. Крохотный полулунный шрам от металлического ребра сиденья автобуса номер семьсот семнадцать, маршрут «Каширская — Загорье», тридцать первое марта, следующего года, — этот шрам сейчас лежал на её левом локте, тихий, невидимый под кожей, как подпись под документом.

Аня открыла глаза. Посмотрела в темноту.

Значит, всё правда, — подумала она.

Ещё раз. Ещё окончательнее, чем в первое утро. Ещё бесповоротнее. Потому что тело не врёт. Потолок мог быть галлюцинацией; тётя Валя могла показаться; зеркало могло обмануть — но шрам, крохотный, глупый, аккуратный шрам на локте, шрам, который не мог появиться ни от чего в этой жизни, потому что за прошедшие двадцать лет Аня не падала на металлическое ребро сиденья автобуса, — шрам был доказательством. Единственным. Своим.

Она провела по нему пальцем ещё раз. Тихо, почти нежно.

Ты со мной, — подумала она — не то шраму, не то той себе, той, что осталась на полу автобуса. — Ты со мной. Спасибо.

Ноги гудели. Пятки под пластырями подёргивало. За окном моросил дождь — Аня слышала, как капли ложатся на подоконник с той особенной, ровной, весенней настойчивостью, с какой ложится только мартовский дождь в Москве. Кристина в темноте что-то бормотнула во сне.

Аня закрыла глаза.

Полтора километра, — подумала она. — Пятьдесят три минуты. Смешно. Хорошо.

Завтра — два.

И уснула.

Глава 4. Двадцать пять метров до себя

Бассейн назывался «Дельфин».

Так было написано над входом — синими буквами по белой пластиковой вывеске, — «Плавательный бассейн "Дельфин", МГУКИ». Ниже, шрифтом помельче: «Часы работы: 07:00–22:00. Абонемент — в 214 каб.». Ещё ниже, от руки, чёрным маркером, на приклеенном скотчем листке А4: «Справка от врача ОБЯЗАТЕЛЬНО!!! Без справки не пускаем!!!!» Четыре восклицательных знака в конце. Аня стояла перед этим листком в среду, двадцать второго марта, в семь пятнадцать утра и читала его в четвёртый раз, будто с четвёртого раза восклицательные знаки могли исчезнуть.

Они не исчезали.

Аня развернулась и пошла в поликлинику.

Поликлиника — та, к которой она была прикреплена как студентка, — находилась на улице Речников, в двадцати минутах ходьбы от общаги. Аня знала её с первого курса, когда получала справку для физкультуры; знала терапевта Ольгу Юрьевну, знала регистраторшу тётю Раю, знала запах в коридоре — тот особенный поликлинический запах, в котором смешаны спирт, линолеум, страх и «Актимель» из чьей-то сумки. Она пришла в восемь ноль пять. У кабинета терапевта уже сидело шестеро, и все шестеро — с тем же выражением обречённого терпения на лице, которое Аня знала наизусть.

Она села.

Достала телефон. Открыла блог, который вела не она, а какая-то незнакомая женщина, о которой Аня даже не помнила, как на неё подписалась, — женщина писала про бег, про то, как начинала в сорок лет с четырёхсот метров, про то, как первый год плакала после каждой пробежки. Аня читала. Читала, и одновременно ей было немного стыдно — так стыдно, как бывает стыдно за тайное подглядывание за чужой жизнью, — потому что читала она не из интереса; читала, чтобы найти подтверждение. Чтобы кто-то, где-то, чужой, незнакомый, сказал ей: «И у меня было так. И я справилась. Значит, ты справишься тоже».

Приняли её в девять сорок.

Ольга Юрьевна — женщина лет пятидесяти пяти, в очках на цепочке, с седеющим каре, — сидела за столом, спиной к окну, и заполняла карточку предыдущего пациента. Не подняла глаз, когда Аня вошла. Аня села на стул для посетителей. Прождала ещё две минуты — Ольга Юрьевна писала долго, старательно, будто вырезала слова из дерева, — потом наконец подняла глаза.

— Черезова. — Она открыла Анину карточку. — Что у нас на этот раз?

— Мне нужна справка. В бассейн.

Ольга Юрьевна медленно посмотрела поверх очков.

— В бассейн, — повторила она. — Вы?

Аня почувствовала, как у неё сжалось где-то под рёбрами. Но она уже, оказывается, немножко научилась — за эти неполные две недели, — не убегать от таких взглядов; научилась стоять в них, как стоят в холодной воде: неприятно, но переживаемо.

— Я, — сказала Аня.