Сергей Галактионов – Вставай! (страница 10)

Аня села на бортик. Опустила ноги в воду.

Вода была холодная. Не ледяная — терпимая, но живая, — она обхватила её щиколотки, прошла по коже, поднялась выше икр. Аня закрыла глаза.

Ну ладно, — подумала она. — Ну давай.

И соскользнула в воду.

Вода приняла её мягко.

Аня всегда думала, что не умеет плавать. Это была та мысль, которая укоренилась в детстве после одного случая — ей было девять, отец повёл её на пруд в деревне, где жила бабушка Тамара, попытался научить, — Аня захлебнулась, испугалась, вылезла на берег и с тех пор в воду больше глубже колен не заходила. С тех пор Аня твёрдо знала: я не умею плавать. Знала так же, как знала про свой вес и про свой размер ноги. Это был факт.

И вот сейчас, стоя по плечи в воде — крайняя дорожка, чёрный купальник, чёрная шапочка, — Аня вдруг вспомнила, что дедушка её, дедушка Егор, отец матери, — что дедушка Егор до армии работал в Одессе, на порту, и плавал в море каждый день, и однажды спас тонущего мальчика, и мать рассказывала это как семейную легенду; вспомнила, что бабушка Тамара, живя в деревне на реке, каждое лето до семидесяти лет купалась и говорила про воду «моя стихия»; вспомнила, что Лёша, старший брат, в детстве занимался плаванием — недолго, полтора года, — и потом всю жизнь плавал легко, как рыба. Что она — Аня Черезова — из семьи, где вода была своя, где вода была бабушкина и дедушкина, — и что её страх, её девятилетний ужас на пруду, — это только её собственный страх, никем не унаследованный, никем не подтверждённый; страх, который она сама себе вырастила, как комнатный цветок.

Аня взялась за поручень у бортика. Оттолкнулась. Легла на воду — сначала на спину, — и вода её приняла. Держала. Не пропускала вниз.

Аня заплакала.

Она не заметила, как это началось; заметила уже когда очки внутри запотели, — это, впрочем, могло быть от воды, но нет, вода снаружи, а очки запотевают изнутри, значит — слёзы. Аня лежала на спине, раскинув руки, и плакала беззвучно, глядя в потолок бассейна с металлическими светильниками в сетках, — и слёзы текли по вискам под шапочку, — и она чувствовала, как вода её держит, как большая тёплая ладонь, — и думала: ну как же так. Ну как же так, что я двадцать лет думала, что не умею. Ну как же так.

Потом она перевернулась на живот. Взялась за поручень. Оттолкнулась.

Первые двадцать пять метров она проплыла — если это можно было назвать плаванием, — за три с половиной минуты, брассом, как умела с той единственной попытки в девять лет; голову держала над водой всё время, потому что боялась опустить её, потому что помнила, как захлёбывалась. Ноги работали неправильно — она это чувствовала, — руки тоже; всё было неуклюжее, неэкономное, судорожное. К бортику она подплыла задыхаясь; уцепилась за него обеими руками и висела, глотая воздух, минуту. Может, две. Может, три. Сердце колотилось где-то около ключиц.

Но она была — на той стороне.

Двадцать пять метров. Двадцать пять метров, которые она проплыла — сама. Без папы, без бортика, без шпаргалки. Одна.

Она отдышалась. Развернулась. И пошла обратно.

Обратно — тоже двадцать пять метров, — она проплыла за четыре минуты. Обратно было тяжелее, потому что не было злости и куража, а был только усталый, тяжёлый, кислородный голод во всём теле. Ноги гудели. Руки не хотели грести. Она захлебнулась один раз — совсем чуть-чуть, — вода попала в нос, она закашлялась, встала (в этой части бассейна было по грудь), проглотила, и поплыла дальше. Доплыла. Ухватилась за бортик. И тут — уже без слёз, но и без ликования, — просто повисла на нём, как повисают на верёвке усталые пловцы, которые доплыли, и всё.

— Первый раз?

Аня подняла голову.

У бортика стояла женщина. Молодая — лет двадцати восьми, тридцати; в чёрном купальнике, в жёлтой шапочке (та самая, что плавала кролем), с сильными плечами, с загорелым — по-мартовски бледно-загорелым — лицом. Держала в руках доску для плавания, красную. Смотрела на Аню без насмешки, без жалости — только с тем спокойным профессиональным любопытством, с каким смотрят на чужой процесс люди, которые хорошо знают этот процесс изнутри.

— Первый, — сказала Аня. — Первый настоящий.

— Ирина, — сказала женщина. — Я тренер. Я тут в среду и в пятницу с семи до девяти, и по субботам с восьми. Если хочешь — приходи на групповые, у меня оздоровительная группа для взрослых. Начинающие. Возьму.

Аня смотрела на неё. На это спокойное, простое лицо, на эту доску, на эту жёлтую шапочку.

— А сколько стоит? — спросила она.

— Полторы в месяц. Три раза в неделю. — Ирина пожала плечом. — Приходи в пятницу, посмотришь. Понравится — оформишь. Не понравится — не оформишь. Никто тебя не тянет.

Она кивнула Ане, повернулась и уплыла по своей дорожке — легко, ровно, красивым кролем.

Аня смотрела ей вслед. Потом снова опустила лицо в воду. Тихо. Просто чтобы почувствовать — вода. Держит.

Она проплыла в тот день ещё три раза по двадцать пять метров. Всего — сто. Из бассейна она вылезла в восемь двадцать, вернулась в раздевалку, помылась, оделась. Ноги дрожали. Руки дрожали. Лицо горело. Волосы под шапочкой были мокрые насквозь; она их отжала, замотала полотенцем, натянула шапку.

Тётя Люба, провожая её к выходу, посмотрела и сказала:

— Ну как, доча?

— Хорошо, — сказала Аня. — Спасибо.

— А то некоторые в первый раз плачут.

— И я плакала, — сказала Аня. — Только в воде — не видно.

Тётя Люба улыбнулась.

— Приходи ещё, — сказала она.

Аня пришла в пятницу.

Пришла — и попала на первую тренировку Ирины. Группа была маленькая — семь человек, все взрослые, все начинающие; Аня была не единственной толстой (одна женщина, лет пятидесяти, была ещё тяжелее её, и Аня, увидев её, испытала мгновенное, стыдное, но настоящее облегчение — «я не самая»), и не единственной неумехой (мужчина лет сорока, худой, длинный, боялся воды панически — держался за поручень так, что костяшки белели). Ирина работала со всеми. С каждым — своё; каждому — своё слово. Ане она сказала:

— Ты плавать умеешь. Ты просто не веришь. Мы с тобой сегодня будем плыть с доской. Ноги. Только ноги. Ясно?

— Ясно.

С доской было проще. Доска держала. Аня толкала её перед собой, работала ногами — сначала как попало, потом Ирина показала: «Не сгибай в коленях, работай от бедра», — и вдруг стало легче. Не сильно, но легче. Она проплыла с доской свои двадцать пять — и не задохнулась. Проплыла ещё двадцать пять. И ещё. К концу тренировки, за час, она наработала двести метров. Двести. Восемь длин.

Ирина, когда все вылезли из воды, коротко сказала:

— В следующий раз попробуем без доски. Кроль. Дыхание — учим.

— Хорошо, — сказала Аня.

Она сходила в душ — на этот раз в общий, потому что раздевалка была уже полна дневных студентов, — и вымыла голову шампунем (принесла с собой). Пока стояла под водой, женщина, та самая, пятидесятилетняя, крупная, подошла к соседнему душу и — тоже смывая шампунь — сказала, не глядя:

— Первый раз?

— Второй.

— А я третий год хожу.

Аня повернула голову.

Женщина стояла под своим душем — вся в мыльной пене, лицо круглое, добродушное, с крупным носом, — и говорила деловито, как соседка у подъезда:

— Начинала — сто тридцать восемь весила. Сейчас сто десять. Плавала так же, как ты сегодня — с одышкой и с молитвой. Меня Галей звать.

— Аня.

— Приятно, Ань. Ты не сдавайся. Тут главное — ходить. Не думать, ходить или нет. Просто ходить.

— Спасибо, — сказала Аня.

Галя выключила воду, замоталась в полотенце и ушла в раздевалку. Аня осталась одна под своим душем и постояла ещё минуту. Просто под тёплой водой. Просто дыша.

Просто ходить, — думала она. — Просто ходить.

Днём, в столовой, произошло другое.

Аня, вспомнив разговор с Ольгой Юрьевной, стояла у раздачи и выбирала. Она выбирала — впервые в жизни осознанно. Не «что вкуснее», не «что дешевле», не «что даст двадцать минут тишины», — а: «что помогает». Она попросила у тёти Нины куриную грудку (была) без соуса. Гречку. Огурец из зимней банки. Без хлеба. Компот — на этот раз да, потому что после бассейна хотелось пить.

Тётя Нина, накладывая грудку, посмотрела на неё и сказала:

— Ань, ты чего?

— В смысле?

— Ты уже неделю котлеты не берёшь. Заболела?

— Нет, тёть Нин. Я плаваю.

— Плаваешь?

— В бассейне. Второй раз сегодня была.

Тётя Нина замерла с ложкой над кастрюлей.

— Слушай, — сказала она, — а покажи мне через месяц.