Сергей Галактионов – Вставай! (страница 12)

С тех пор она об этом старалась не думать. Не потому что тема была для неё запретная. А потому что — было неловко. Знать про Инну Валерьевну то, что Инна Валерьевна не собиралась рассказывать. Ходить с этим знанием на её пары. Смотреть на её замшевые ботинки и знать, что вечером, дома, эта женщина сидит напротив собственной дочери и умоляет её съесть листик салата.

Сейчас, отложив Канта и глядя в потолок общаги, Аня вдруг подумала — впервые внятно, — что Инна Валерьевна, может быть, — тоже возвышенное. То, что превосходит меру. Женщина, у которой всё внутри, кажется, разорвано в клочья, — но снаружи форма собрана до последнего волоса, до последней складки на кашемировом жакете. Аня не жалела её — жалость сюда не подходила. Она понимала. И понимание не отменяло того, что Инна Валерьевна обидела её. Оно только объясняло: обидели её не потому что Аня хуже; обидели, потому что Аня напомнила.

Ладно, — подумала Аня. — В понедельник посмотрим.

Она сложила тетрадь, убрала карандаш и пошла кипятить чай.

В понедельник, третьего апреля, семинар был в двенадцать сорок.

Аня пришла заранее. Села — как всегда — в последнем ряду, у стены. Достала тетрадь, Канта, ручку. Одногруппники подтягивались медленно. Кто-то из них — Настя Полякова, длинная девушка с журфака-переводного, — заметила Анину книгу, наклонилась через два ряда и спросила:

— Ты Канта что, наизусть?

— Не наизусть. Просто читала.

— Черезова, — сказала Настя, — ты в последнее время какая-то… — она подумала, — не такая. Всё нормально?

— Нормально, — сказала Аня. — Я просто читала.

Настя пожала плечами, отвернулась. Аня почувствовала, как в лопатках у неё что-то шевельнулось — не гордость, а что-то ей ещё непонятное; ощущение, что её замечают. Не по-плохому. Просто замечают.

Инна Валерьевна вошла в аудиторию в двенадцать сорок ровно.

Она была в тот день в другой одежде — не в сером кашемире, а в тёмно-синем, почти чёрном платье, — и Аня, посмотрев на неё, сразу отметила: платье просторнее, чем её обычные вещи. И глаза чуть красноватые — как у человека, который плохо спал. И укладка чуть менее идеальная — прядка выбилась на висок. Мелочи. Аня научилась замечать мелочи.

— Итак, — сказала Инна Валерьевна. Она положила на кафедру папку с записями, свои очки на цепочке, открыла книгу. — Сегодня мы продолжаем Канта. Возвышенное. Кто прочитал?

Молчание, как обычно.

— Кто прочитал полностью?

Тишина. Аня подняла руку.

Инна Валерьевна посмотрела на неё. Секунду. Другую. Что-то в её лице чуть дрогнуло — не удивление, не раздражение, а какое-то более сложное, короткое, — Аня не успела разобрать.

— Черезова. Расскажите.

Аня встала.

Она встала, и это было — новое; она никогда не вставала при ответе, всегда сидела, тихо, скукожившись, — а сейчас встала, потому что вдруг захотелось. Может быть, потому что надо было дышать полной грудью, чтобы говорить. Может, потому что за две недели плавания и ходьбы стало проще — вставать. Она встала. Кристина, сидевшая в третьем ряду, обернулась и посмотрела на неё удивлённо. Все обернулись.

— Кант, — сказала Аня, — противопоставляет прекрасное и возвышенное как два разных типа эстетического переживания. Прекрасное связано с формой, возвышенное — с её отсутствием. Прекрасное укладывается в границы восприятия; возвышенное их превышает. Прекрасное успокаивает — возвышенное потрясает.

Она говорила ровно. Не спеша. Без «э-э», «ну», «типа». Слышала свой голос — и удивлялась, что он звучит так уверенно; будто это не она, а какая-то другая Аня, взрослая, стоит и говорит.

— Но самое интересное, — продолжила она, — не сам этот тезис, а то, что Кант делает с возвышенным. Возвышенное сначала — подавляет. Человек ощущает свою малость перед бурей, перед звёздным небом, перед горой. Это, по Канту, эстетическое поражение. И вот из этого поражения, — Аня посмотрела на аудиторию, — из этого именно поражения рождается противоположное: ощущение собственной силы. Потому что человек, будучи мал физически, велик разумом. Разум может помыслить бесконечное. И, помыслив бесконечное, человек — возвышается.

Тишина в аудитории была совсем другого сорта, чем в прошлый раз. Тогда — стадная, замершая. Сейчас — внимательная. Кто-то писал за ней. Костя Синицын у окна перестал рисовать.

— Что из этого следует, — сказала Аня, — на мой взгляд. То, что эстетика по Канту — это не только про приятное. Это про то, что переворачивает. Возвышенное не нравится в смысле «доставляет удовольствие». Возвышенное — сначала ранит. Потом освобождает. Это, наверное, — она чуть замедлилась, потому что подошла к тому, что придумала сама, и хотела сказать это точно, — это, наверное, ключ к тому, почему великие произведения искусства часто не «нравятся» с первого раза. Они не для того, чтобы нравиться. Они для того, чтобы сдвинуть.

Она замолчала.

Инна Валерьевна смотрела на неё.

Она стояла у кафедры, держала очки в руке, и во взгляде у неё было — Аня поняла это в одну секунду, отчётливо, — во взгляде было удивление. Настоящее. Не наигранное, не педагогическое. Инна Валерьевна не ждала. Инна Валерьевна не готовила крючка. Она смотрела на Аню — на Черезову, толстую Черезову из последнего ряда, которую она две недели назад публично унизила, — и видела не жертву. Видела — оппонента. Или, может, ученика. Или — кого-то, кого она не научилась ещё называть.

Пауза длилась дольше, чем обычно.

— Садитесь, Черезова, — сказала Инна Валерьевна наконец. Голос был ровный. — Пять.

Аня села.

По аудитории прошло — не гул, а что-то тоньше, шелест. Костя Синицын у окна тихо сказал соседу что-то, чего Аня не расслышала. Настя Полякова, обернувшись, посмотрела на Аню — уже не с тем «ты какая-то не такая», а с новым: «ого». Кристина не обернулась. Кристина сидела прямо и очень напряжённо; Аня, глядя ей в спину, видела, как плечи у Кристины натянулись, как струна.

Пара продолжилась.

Инна Валерьевна продолжила разбор Канта — уже без Ани, вызывая других, — и в её голосе появилось что-то, чего раньше не было. Не мягкость — не будем преувеличивать. Но какая-то дополнительная точность. Как будто она заметила, что в аудитории есть кто-то, кто слышит по-настоящему, — и стала говорить чуть иначе, чуть более честно. Один раз, отвечая на вопрос Кости про Бёрка (Костя вдруг решил проявиться), она посмотрела на Аню — коротко, вопросительно, — и Аня чуть кивнула. Инна Валерьевна перевела взгляд обратно на Костю и договорила. Аня записала.

После пары, собирая вещи, Аня почувствовала, что у неё дрожат колени. Не от страха — задним числом. От напряжения. Она отвечала минут семь, может, восемь, — и всё это время стояла и держала на себе взгляд Инны Валерьевны, — и это, оказалось, отбирает силы больше, чем километр в бассейне.

Она вышла из аудитории — последняя, потому что медленно собирала. В коридоре её ждала Настя Полякова.

— Черезова, — сказала Настя, — ты чего это, а?

— В смысле?

— В смысле, ты что, готовилась?

— Готовилась.

— К Штольц?

— К Канту.

Настя засмеялась.

— Класс, — сказала она. — Слушай, а у тебя нет твоего конспекта? Я к зачёту буду готовиться, а сама Штольц не воспринимаю. Дашь переписать?

Аня подумала.

— Дам, — сказала она. — Только не переписывай слепо. Прочитай текст сама. Иначе Инна Валерьевна на зачёте сразу поймёт.

— Ладно, — сказала Настя. — Спасибо.

Она махнула и убежала. Аня стояла в коридоре одна. И вдруг заметила, что улыбается — тихо, изнутри, — и что улыбается уже минут пять, сама того не замечая.

Она шла по коридору к выходу — думала пойти в столовую, потом в бассейн, потом домой, — когда увидела Инну Валерьевну.

Инна Валерьевна стояла у окна в коридоре второго этажа. Одна. С папкой в руках. Смотрела в окно — на улицу, на весенний, ещё серый, но уже отчётливо весенний двор. Не то чтобы задумчиво — она была вообще не из тех людей, которые «задумчиво стоят у окна». Просто стояла. И курила бы, наверное, если бы курила.

Аня прошла бы мимо. Прошла бы — но в этот момент Инна Валерьевна обернулась.

Их взгляды встретились.

Две секунды.

Инна Валерьевна не отвернулась. Аня тоже. Они смотрели друг на друга — через десять метров пустого коридора, — и Аня поняла ещё одну вещь: она узнала меня. Не «студентка Черезова». Не «толстая девочка из последнего ряда». Не «объект педагогического воздействия». А — узнала, как узнают человека, с которым только что говорили на равных, пусть и не глядя друг другу в глаза. Инна Валерьевна знала теперь, что Аня — есть. И Аня знала, что Инна Валерьевна это знает.

Аня коротко кивнула. Инна Валерьевна коротко кивнула в ответ.

И всё.

Аня прошла мимо. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Апрельский воздух ударил в лицо — чуть сырой, чуть тёплый, с далёким запахом чего-то живого. Аня остановилась на крыльце.

Не думай, — сказала она себе. — Не преувеличивай. Ничего не изменилось. Один семинар. Один нормально сказанный ответ. Она тебя завтра снова разотрёт.

Может быть, разотрёт. Может быть. Но сегодня — сегодня было это. И вот эта короткая история, эти семь минут — с Кантом, со вставанием, с «садитесь, Черезова, пять», с кивком в коридоре, — этой истории уже никто не отменит. Она была. Она случилась. Она — Анина.

Аня спустилась с крыльца.

Вечером Кристина вернулась в общагу в паршивом настроении.