Сергей Галактионов – Вставай! (страница 14)

Понадобится удар — короткий, точный, — если разговорами не получится.

Ей понадобится не форма. Ей понадобится умение делать больно.

Аня стояла у двери вагона (сиденья в метро всё ещё её не выдерживали, но она уже стояла легче) и смотрела в тёмное окно, за которым проносилась темнота тоннеля, и думала это очень трезво, очень спокойно. Она никогда в жизни никому не делала больно физически. Даже в детстве, даже когда драки во дворе, даже когда Ленка Карпова сказала «Черезова, ты как шар, хи-хи», — Аня никого не била. Она была толстая, но кроткая — такое сочетание, которое взрослые называют «мягкой девочкой», а сверстники — «терпилой». Аня терпела всю жизнь. Ей и в голову не приходило, что можно не терпеть.

Сейчас — приходило.

Сейчас у неё было очень чёткое понимание: если тогда, в автобусе, у неё была бы хоть какая-то техника, — не сила, не героизм, а простая, натренированная механика, — она бы, может быть, справилась. Может быть, не пришлось бы становиться живым щитом. Может быть, был бы вариант — не «умереть за», а «сделать так, чтобы никто не умер». Может быть.

Аня в бассейне в тот вечер плавала невнимательно. Ирина заметила, спросила: «У тебя что?» Аня сказала: «Ничего, просто устала». Ирина посмотрела на неё внимательно, коротко: «Не отвлекайся. С отвлечённой головой в воде — плохо». Аня кивнула, сосредоточилась. Проплыла шестьсот метров. Вышла.

Дома, в общаге, она достала блокнот и вписала под последней записью:

13 апреля — увидела объявление о боксе. Дмитровская, ул. Складочная, полуподвал. Пойти в пятницу.

Помолчала. Приписала:

Мне нужны руки.

В пятницу, четырнадцатого апреля, в девятнадцать двадцать пять, Аня стояла у дома шесть по улице Складочной.

Улица Складочная — это одна из тех улиц Москвы, о которых москвичи не думают, потому что там нечего делать, если ты не работаешь на одном из этих складов, не грузишь на одну из этих фур, не разгружаешь в один из этих ангаров, — длинная, серая, пропахшая мазутом и пылью улица, соединяющая одну промзону с другой. Аня приехала на метро до «Дмитровской», прошла пятнадцать минут пешком мимо гаражей, ангаров, каких-то складов с колючей проволокой поверх заборов; асфальт под ногами был весь в трещинах, из трещин пробивалась молодая жёсткая трава. Апрельский вечер быстро темнел. Фонари горели через один. Аня шла по чужой, промышленной, немосковской Москве, и ей было — не страшно, а как-то по-другому: было тихо. Внутри тихо. Внешне тоже.

Дом номер шесть оказался бетонным двухэтажным строением — с виду то ли брошенным конторским зданием, то ли ремонтной мастерской, то ли складом, — с крохотной табличкой у входа: «ООО "Метизы-Плюс"». Аня прошла мимо главного входа, свернула во двор — как было указано в объявлении. Двор был большой, замусоренный, с одиноким «Икарусом» без колёс у забора и с чёрным котом на капоте этого «Икаруса». Кот посмотрел на Аню жёлтыми глазами. Аня посмотрела на кота. Кот отвернулся.

В глубине двора, у бокового торца здания, была лестница вниз — короткая, четыре ступеньки, — и дверь. Обычная железная дверь, крашеная в тёмно-зелёный, с наклеенной от руки бумажкой: «БОКС». Стрелка. Всё.

Аня спустилась. Постояла у двери. Постучала.

Никто не ответил. Из-за двери — приглушённо, но отчётливо — доносился звук. Тук-тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук-тук-тук. Ритмичный, глуховатый — стук по чему-то тяжёлому и упругому. Аня толкнула дверь. Дверь открылась.

Она вошла.

Полуподвал был маленький, длинный, с низким потолком и голыми лампочками в металлических цоколях. Пол — деревянный, скрипучий, в двух местах покрытый бордовыми матами. По стенам — грубо оштукатуренным, некрашеным, — висели плакаты: чёрно-белый Мохаммед Али в стойке, потрёпанный от времени; советский плакат «Спорт — здоровье!» с боксёром в красной майке; портрет какого-то незнакомого Ане пожилого мужчины с седыми усами и надписью «Николай Королёв, чемпион СССР». В дальнем углу — три боксёрских мешка, свисающих на цепях с потолка; чёрные, кожаные, с наклейками, с потёртостями. Один мешок — самый большой, посередине, — был чем-то залатан по боку: заплата из другого куска кожи, аккуратно пришитая толстой ниткой.

По мешку били.

Мужчина — плотный, невысокий, лет тридцати пяти, в серой майке и синих спортивных штанах, — работал по среднему мешку. Работал ровно, серьёзно, не показно. Тук-тук — двойка. Пауза. Тук — джеб. Пауза. Тук-тук-тук — тройка. Мешок отвечал глухо. Пот на плечах у мужчины блестел под лампочкой.

У дальнего мешка, у левой стены, стоял, чуть согнувшись, второй человек. И это был, поняла Аня сразу, — тренер.

Он был невысокий — метр шестьдесят пять, не больше, — но плотный, широкий в плечах, с той особой квадратной осанкой, которую невозможно ни с чем перепутать. Лет ему было под шестьдесят. Голова — почти лысая, только по бокам остатки жёстких седых волос; нос — переломанный, кривой; уши — знаменитые боксёрские уши, «вареники», которые получаются после многих лет захватов и ударов и которые больше уже никогда не станут просто ушами. Он был в серой майке — старой, растянутой, — в спортивных штанах и в потёртых кожаных чувяках. Он не тренировал сейчас никого. Он сидел на корточках у мешка и — Аня поняла не сразу — латал заплату. У него в руках была толстая цыганская игла и суровая нить, и он методично, с прищуром, зашивал место, откуда клок мешковой обшивки полез в сторону.

Аня стояла у входа.

Мужчина у среднего мешка её заметил первым — на секунду сбился с ритма, глянул через плечо, отвернулся, продолжил. Тренер поднял глаза чуть позже — не отрываясь от иглы; посмотрел на Аню, оценил (Аня почувствовала оценку кожей, короткую, полную, лишённую эмоций), кивнул на скамейку у стены:

— Сядь.

Голос был низкий, хрипловатый, спокойный. Не «здравствуйте», не «вы к кому», не «вы по объявлению». «Сядь». Аня села.

Тренер продолжал шить. Мужчина продолжал бить. Аня сидела, сложив руки на коленях, и осматривалась.

В зале, кроме этих двоих и её, никого не было. Женской группы, обещанной в объявлении, — не было. Часы над дверью, тоже старые, круглые, с чёрными стрелками, показывали девятнадцать сорок. До восьми — двадцать минут.

Тренер, не поднимая глаз, спросил:

— По объявлению?

— Да.

— Первый раз?

— Да.

— Вес?

Аня замерла. Она вдруг поняла, что не хочет отвечать. Не хочет вслух, при мужчине у мешка, при этих голых лампочках, — называть эту цифру. Но она уже, кажется, поняла и другое: этому тренеру врать не будешь. Не потому что он злой. Потому что бессмысленно. Он спрашивает вес не для оценки. Он спрашивает, потому что ему надо знать, как с тобой работать.

— Сто двадцать, — сказала Аня.

Тренер кивнул. Как будто она сказала «двадцать четвёртый размер ноги» или «третий курс». Информация. Ни больше, ни меньше.

— Раньше спортом занималась?

— Плаваю. Три недели.

— До этого?

— Ничего.

Тренер снова кивнул. Отложил иглу, воткнул её в мешок сбоку — так, чтобы не потерять. Встал. Разогнулся не сразу — Аня заметила, что колени у него плохие, — но встал; подошёл к скамейке, где сидела Аня, и сел рядом. Не близко — на расстоянии, но и не подчёркнуто далеко. По-соседски. Он от него пахло — сухо, чисто; какой-то мазью, кажется, «Финалгон» или что-то похожее; и старым потом, но не сегодняшним, а въевшимся в майку за годы, — не отталкивающий запах, а свой, рабочий.

— Виктор Павлович Медведев, — сказал он, глядя не на Аню, а на мешок. — Виктор Палыч. Тренер.

— Аня Черезова.

— Ты одна пришла?

— Да.

— В группе, — Виктор Палыч кивнул на пустой зал, — три бабы. Оля, Света, Тоня. Оля с работы отпросилась, Света ребёнка не с кем оставить, Тоня в травме дежурит. Сегодня никого. Пятница.

— Ясно.

— Хочешь — сегодня один на один займёмся. Полчаса. Первое бесплатно, я обещал в объявлении.

Аня подумала.

— Хочу, — сказала она.

Виктор Палыч посмотрел на неё сбоку. Первый раз — прямо на её лицо. Глаза у него были светлые, серо-голубые, спокойные; взгляд не пронзительный, но плотный, из тех взглядов, которые видят тебя до нижнего слоя и не удивляются тому, что видят.

— Хорошо, — сказал он. — Раздевайся вон в углу, там ширма. Есть в чём заниматься?

— Есть.

— Кроссовки?

— Есть.

— Тогда пять минут тебе.

Он встал. Подошёл к мужчине у мешка — тот как раз закончил серию, — сказал ему негромко: «Серёга, я на новенькой полчаса, ты пока лапы понянчи». Серёга кивнул, стянул перчатки, взял в углу пару лап и стал сам себе разминать плечи, работая с воображаемым партнёром.

Аня зашла за ширму. Ширма была самодельная — три деревянных рамки, обтянутые старой белой простынёй; за ней стояла обычная скамейка. Аня переоделась. Спортивные штаны — не те, для сна, а другие, чёрные, купленные вчера в «Спортмастере» за девятьсот рублей; футболка — тоже новая, синяя, свободная. Кроссовки — те же, «Демикс», уже разношенные, уже свои. Она собрала волосы в хвост.

Вышла.

Виктор Палыч стоял у среднего мешка. Уже без иглы, без нити. В руках у него была пара тонких боксёрских бинтов — красных, длинных, скрученных в аккуратные катушки.

— Иди сюда, — сказал он.

Аня подошла.

— Давай руку. Правую.

Аня протянула руку. Виктор Палыч взял её ладонь в свою — его ладонь была тёплая, сухая, жёсткая, вся в мозолях; ладонь человека, который всю жизнь что-то делал, — и стал бинтовать её кисть. Быстро. Точно. Молча. Один оборот вокруг запястья. Восьмёрка по большому пальцу. Обмотка суставов. Ещё одна восьмёрка. Закрепление. Всё это заняло, наверное, полторы минуты. Аня стояла и смотрела на свою руку, обмотанную красным бинтом, и не узнавала её. Рука была — уже другая. Уже — с намёком.